Книга Боярышня Евдокия 3, страница 81 – Юлия Меллер

Дуне хватило взгляда, чтобы увидеть, что он её тоже оценил и снисходительно-презрительно фыркнул. Она ему показалась зловредным ребёнком, и это было даже забавно. А вот ненависти больше не было. Может, песня захватила, а может, прошёл запал и стал думать головой, а не вестись на обиду. Все равно сейчас он ничего не исправит. Сегодня поле боя за ней остаётся.

Дуня вернула своё внимание людям, заметила, что коробейники со сбитенщиками активно пробираются по рядам и вообще стало посвободнее. Тогда она показала скоморохам, чтобы они возвращались на подиум, а сама попрощалась:

— Не серчай на меня, люд новгородский, если что сделала не так, — поклонилась и быстро спрыгнув, заторопилась под прикрытие своих.

Скоморохи шустро оттеснили Борецкого, и он так же тихо ушёл. А Дуня напоследок напомнила скоморохам, чтобы они направили народ на торг мастеров за городом и не забыли сказать, что сказ был подарен Москвою.

— Евдокия, — строго произнесла Кошкина и ничего не добавив, резко развернулась.

— Ой, Дуська, ты так хорошо пела и чего раньше молчала? А как ты шла, я думала умру от страха, — спешно делилась впечатлениями Мотя.

— Это я умру, — буркнул Гришка, — рази ж так можно было? А коли обидели бы тя? — воин отвернулся и раздал лещей своим новикам.

— Ой, Дусенька, он тут чуть не загрыз тех парней, что хотели перенять тебя, подставив ладони, — шепотом сдала Григория Мотя. — «Да как они смеют, — передразнила она его, — да кто они такие», и Гаврюшка наш поддакивал ему, представляешь? А потом вдруг раз — и ты уже там, — Мотя махнула рукой на подиум и захихикала.

— Представляю, — хмыкнула Дуня и пожаловалась:

— Устала я что-то… и колени дрожат.

— Это ты переволновалась, — авторитетно заявила подруга, — сейчас тебя умоем и водкою* (*травяная водичка) отпоим. Я сама нужные травки заварю, только купить их надо. Княжьи-то всё вывезли, ни травиночки не оставили.

Добрались до возка, и Дуня впервые была рада этой коробочке. Тонкие стенки отгородили её от чужих взглядов, и она выдохнула. Молчание попутчиц сначала показалось благом, но вскоре безмолвие стало тяготить. Понятно, что Евпраксия Елизаровна не хочет сейчас говорить, но Мотька-то чего словно воды в рот набрала?

— Мы домой? — спросила Дуня только чтобы разбить тишину.

— Хотя какое домой, когда на торг надо ехать…

— На торг, — тут же подтвердила её мысли боярыня. — Евдокия, тут тебе не Москва, — продумывая каждое слово начала Кошкина. — Мне больших трудов стоило договориться пустить скоморохов на площади и выступить перед всем народом. А с тобою мы договорились, что ты не полезешь говорить с людьми. Если совет господ решит, что ты устроила вече, то тебя накажут плетьми, а если наш митрополит узнает, что ты плясала со скоморохами, то жди беды.

— Да как же так? Дусенька же не для себя старалась! А песня её как хороша!

— Цыц, — шикнула на Матрену боярыня, но та все же высказалась:

— Лепо всё было! И на душе радостно от Дусиной песни стало, а это не может быть плохо.

— Угомонись, заступница! — рассердилась боярыня и вернула внимание к Дуне. — Ты, девонька, как умеешь защищаешь нас от нападок, которых мы не заслужили, и прославляешь Москву, за то князь встанет за тебя горой, и бояре худого слова не скажут.

Дуня с Мотей растеряно переглянулись и робко улыбнулись