Книга Надежда Феникса, страница 120 – Марина Эльденберт

Сглотнув, едва успев от неожиданности широко распахнуть глаза, я услышала:

— Знаешь, про Лавэя — это было самое романтичное, что я когда–либо слышал.

Феникс открыл глаза, а я с визгом, достойным Любы, рванулась к нему, обнимая. Впрочем, кто там к кому рванулся — хороший вопрос, потому что его пальцы уже вплелись в мои волосы, а его губы накрыли мои. Не знаю насчет романтики, по–моему, это было просто какое–то безумие, самое безумное, что я делала в своей жизни. Слезы текли по щекам, а я продолжала его целовать, чувствуя, как ровно бьется его сердце под моими ладонями. Его пальцы, бесконечно стирающие влажные дорожки с моих щек. Впитывая каждый его новый вздох.

Мы целовались, а над нами клубился невероятный флер новой магии.

Объединенной магии. Магии, объединившей нас.

Я словно вернулась в эту жизнь, в этот мир вместе с ним. В мир, которым он стал для меня. Который только что снова расцвел всеми красками, яркими, как никогда.

Теперь я знала, что если что–то и может спасти, то это любовь. Только любовь и может спасти. Даже если она одна на двоих. И уж тем более если она наша общая.

— По–моему, нам пора собираться, — произнесла Люба.

— Нам всем, а тебе особенно, — Вера мне подмигнула. С того дня, как сестра вернулась (точнее, Легран ее вернул), мы не могли наговориться. Часами сидели все вместе и болтали обо всем. Конечно, поначалу у Веры было много вопросов, особенно про все, что здесь творится — и я ее прекрасно понимала, но она очень хорошо справилась. Даже на стадию отрицания не заглянула, как мне кажется. Впрочем, очень сложно отрицать то, что у тебя перед глазами, за спиной, под потолком, на земле… везде, в общем.

Магия и впрямь была в этом мире повсюду, и она очень плавно вернулась в тело сестры, когда та пришла в себя. Учитывая, что Вера и в кому–то впала из–за нее, сила алой сирин раскрылась на полную за несколько дней.

Дальше уже было дело техники. Ну или не совсем техники, потому что обучались мы все втроем. Роль строгой преподавательницы на себя взяла бабушка, хотя преподавательница — это сильно сказано. Она составила нам программу, мы с Верой крайне осторожно учились управлять данным нам волшебством, а Люба зубрила теорию и отчитывалась.

К сожалению (или к счастью) ее сила, проснувшаяся там, в лесу, пока снова благополучно заснула. На память о спасении меня у Любы осталась алая прядь, которую она теперь стильно выпускала из прически — в том числе и для того, чтобы прикрывать шрам. С ним ничего сделать не удалось. Этот недомедведь оказался прав: магическому лечению (даже исцелению Феникса) порез не поддавался, заживал крайне медленно, но к счастью, все–таки зажил. Оставив о себе такое вот напоминание.

Люба говорила, что ей плевать, но я‑то видела, что нет. Сестренка очень переживала, и мы с Леграном не оставляли надежду на то, что сумеем найти способ избавить ее от шрама. Какой — пока не представлял никто, ее осматривали лучшие лекари, в том числе и сам император, который смог вывести Веру из комы за пару часов. Что ему какой–то шрам? Так мы думали. А вот поди ж ты!

На шрам порывался взглянуть Миранхард, но Люба сказала, что только через ее труп. Или что трупом станет он, если попытается к ней приблизиться. Мы решили, что трупов нам не надо, и попросили дракона не вмешиваться. Тем более что его сила в исцелении все равно не превышала фениксову. Со всем уважением к его знаниям.