Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 129 – Даха Тараторина

— Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.

Когда-то давно, когда у Змеелова не было магии, он не знал заклятья. Оно было ему ни к чему: достало лишь отчаянного желания покинуть один мир и оказаться в другом. Теперь колдун получил силу и знания, вот только счастья они ему не принесли.

Второй круг он прочертил с нажимом, царапая зыбкую поверхность мха, и казалось, что там, внизу, вслед за костылем движется нечто. Живое… А впрочем, болото и было живым, как и сам остров.

— Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своем праве, иду, зная дорогу.

Третий раз был последним. Острый край вспорол мшистое покрывало, и из прорех потек мертвенный зеленый свет. Безлюдье отозвалось.

— Иду туда и иду оттуда. Слово мое крепко, воля моя сильна.

Он выпрямился, отбросил палку и раскинул руки в стороны. Имейся у колдуна сердце, он считал бы время его ударами. Но сердца у колдуна не было.

Когда выбегает на неверный лед заигравшийся ребенок, когда неопытный возница выгоняет лошадей на едва подернувшееся белизной озеро, случается так: лед проседает неслышно, но осязаемо. Следом звучит треск. А после плеск воды и крик тонущего. Здесь же все случилось иначе: ни треска, ни плеска, ни звука. Колдун стоял, недвижимый… а через мгновение провалился в черное чрево Безлюдья, именуемого на Жабьем острове болотом.

* * *

Грудь пекло. Безлюдный воздух, густой и ядовитый, не предназначен для людей, но колдуну пришлось еще хуже: он очутился в воде. В прошлый раз он пробился к Безлюдью через лес, в лес оно его и вывело, нынче же окунуло в озеро. В насмешку?

Змеелов загребал руками и только радовался краем угасающего сознания, что не натянул сапоги: плыть было малость легче. Наконец черное озеро сменилось черным воздухом. Лишь зеленые огни, порхающие над водной гладью, указывали путь. Перевязь мешала двигаться, ожоги ныли, но колдун благодарил их за эту боль: если болит, стало быть, он еще жив. Если можно назвать жизнью его существование.

Берег тоже был черным. Как и травы, и виднеющийся вдалеке лес, и небо. Он перевернулся на спину, тяжело вздымая грудь. Прорвался! А ведь до последнего не верил и, может, даже надеялся, что не сладит с заклятьем.

Изумрудные огни, так похожие на глаза Ирги с хитро вздернутыми уголками, поднимались от воды в небо и там становились неотличимы от звезд. Звезд?!

Змеелов ажно сел, чтобы быть поближе к небу. Когда он попал сюда впервые, звезд в Безлюдье не было. И теплого ночного ветра, касающегося щек, тоже. А еще не журчал ручей и не квакали вдалеке лягушки. Безлюдье было мертво, как был мертв и он сам. Нынче же…

— Морок, – процедил колдун сквозь зубы. – Проклятый морок.

Поднялся и, боле не рассматривая подернувшееся синевой небо, побрел к чаще. Остановился, приложил ладони ко рту и крикнул:

— Где ты? Отзовись!

Лес загудел, зашуршал тысячей крыльев неведомых существ, засмеялись колокольцами русалки. Но той, кого искал Змеелов, слышно не было.

Он брел и брел, и уже начинало казаться, что лес никогда не приблизится и не позволит чужаку войти. В отчаянии Змеелов рявкнул:

— Ты здесь, я знаю! Ты всегда одной ногой здесь! Покажись, ты… – Он прикусил язык, сдерживая неуместное ругательство. Просить ведь пришел, а никак не угрожать. – Хозяйка Безлюдья! Покажись! – И тихо добавил: – Прошу тебя…