Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 87 – Даха Тараторина

— Оглянись! Оглянись, Змеелов! Неужто не замечаешь, какая красота вокруг!

Но он был слеп, и ни один глаз его, ни живой, ни мертвый, не помогал увидеть лес таким, каким видит его Ирга.

— Ты смерти ищешь, не иначе! – процедил он.

Ирга покачала головой:

— Нет, я ищу ответы. А ты слишком мало знаешь для того, кто зовется учителем. Волхва не отправила бы нас ночевать в лесу, будь он опасен.

— Лес граничит с Безлюдьем! Он не может не быть опасен!

— Не ты ли говорил, что Безлюдье повсюду? Стало быть, весь мир опасен.

— Да! Да, опасен! И твари… Они могут прикинуться кем угодно. Братом, сватом… Любимой, – совсем глухо добавил Змеелов. – Я хочу защитить тебя. Всех защитить от таких, как они.

— Себя бы защитил, – тихонько вздохнула Ирга.

Из натекшей лужицы у корней старой березы вынырнул нечистик. Издали его можно было принять за жабу, но только если совсем не всматриваться. Если же хоть малость задержать на нем взгляд, становился виден алый гребень навроде петушиного, короткий хвост и мокрая шерстка. Нечистик вытянул мордочку, принюхался… Но Змеелов, не приметив его, прошлепал прямо по луже. Чудной зверь шарахнулся, обиженно морщась.

— Ты что?! Раздавишь!

— Кого?

Ирга хотела указать на бесенка, но поостереглась. Убьет ведь, как убил бы старушку волхву. Она спросила:

— А ты не думал, что, может, не все они плохи?

— Они?

— Нечистики. И… змеевицы тоже. Что, если сегодня я окажусь права? Что, если и твоя жена…

Его лицо закаменело.

— Что? Думаешь, я ошибся? Убил женщину, которую любил, из-за того, что что-то себе придумал? Я видел трупы, Ирга. Я их хоронил. Годами я был слеп и позволял ей злодействовать, но, отдав Безлюдью глаз, прозрел. И теперь вижу мир настоящим – смрадным и грязным. А то, что видишь ты, – лишь бабкина врака для глупых детей.

— Быть может. Но если враку рассказали как следует, чем она хуже правды?

Колдовка остановилась и прислушалась. Зов вел ее уверенно, а в ловушку или нет – то можно было узнать, лишь добравшись до места.

— Туда, – указала она.

Плач вывел их через густые заросли к поляне, заросшей высокой травой. Иван-чай, огнецвет, многолетник – видимо-невидимо цветов вытянулись по пояс взрослому человеку. А на другой стороне поляны, едва заметная в густой поросли, сидела женщина в черном платке. Сидела и горько плакала.

Ирга кинулась через поляну, но Змеелов сжал ее плечо:

— Одурела? Про плакальную бабу не слышала?

Кто же не слышал! Про бабу, что ходит по деревням, предвещая беду, скребется в двери и все спрашивает, не ее ли ждут. Коли кто пожалеет да впустит, тот сам призовет Лихо на свою шею. Но коли обидит и не ответит вовсе, тому плакальная баба скажет: «Не ждали, так я сама пришла!»

Вернее всего было крепко запереть двери и окна да растопить печь, а в пламя кинуть черную ткань, какая найдется в доме, или хоть кусок черствого хлеба и крикнуть:

— Мы тебя не звали, мы тебя не привечали. Возьми свое да убирайся прочь!

Но как быть, коли нет ни окна, ни двери, ни печи, ни даже черствой краюхи, а сердце сжимается от жалости и безутешного стона бедной женщины?

— Воротимся в лагерь, покуда она нас не заметила, – шепнул Змеелов.

— Нет.

Ирга ломанулась через поляну, через высокую траву. Рубаха снова промокла, ноги заскользили по грязи.

— Стой, дура!