Книга Худший парень в мире, страница 123 – Холли Джун Смит

Его дыхание прерывистое, он измучен, и я не знаю, что делать, кроме как крепко обнять его, может быть, так крепко, как я никогда его не обнимала.

— Все в порядке. Я здесь, все в порядке.

— Я спал в кресле, и от меня дерьмово пахнет, — всхлипывает он мне в плечо, а я протягиваю руку и провожу пальцами по его волосам.

— Хочешь пойти домой и принять душ? Может, вздремнешь?

— Нет, не могу оставить ее одну.

— Я посижу с ней.

— Тебе нужно на работу.

— Это важнее. Иди и возьми свой телефон. Я позвоню тебе, когда она проснется.

Сидя на стуле рядом с больничной койкой, я, кажется, впервые за день делаю глубокий вдох. Я чувствую вину за то, что моим первым побуждением было предположить, что он меня бросил. Я никогда не видела его таким, таким обеспокоенным и расстроенным из-за того, что он не мог связаться со мной. Обычно он такой спокойный и уверенный в себе.

Я отправляю Каре сообщение, что с Робом все в порядке и что я все объясню позже, и коротаю время, просматривая документы, но в основном прислушиваясь к разговорам других пациентов. Невозможно не подслушивать, когда стены — всего лишь полоска ткани.

— И кто же ты? — хрипит мама Роба, пытаясь приподняться и сесть, что невозможно с ее рукой на перевязи.

— Эм, здравствуйте, — бросаюсь я ей на помощь, помогая наклониться вперед, пока взбиваю подушки. — Я Хэтти, подруга Роба. Мы виделись на свадьбе Люка.

— О да, женщина, которая порезала моему мальчику лицо, — говорит она с совершенно невозмутимым видом.

Вот черт. Я не знала, что он рассказал ей об этом.

— Позвольте мне позвать медсестру. Я позвоню Робу, он только заскочил домой принять душ.

— О нет, нет. Не поднимай шума. Я просто над тобой подшучиваю, — говорит она с теплой улыбкой на лице. — Он итак просидел в этом кресле всю ночь, ты же знаешь. Бьюсь об заклад, от него отвратительно пахнет. Оставь его в покое, а сама останься-ка здесь и дай мне понять, почему мой сын так одержим тобой.

Роб

Несмотря на рекомендованный отдых по крайней мере на неделю, вчера я обнаружил маму в саду, она полола сорняки. Она никогда не умела прислушиваться к советам, поэтому я решил пожить у нее, по крайней мере, до тех пор, пока она снова не сможет пользоваться рукой. Шейла делает все возможное, чтобы помочь, но мама ее отчитывает, а такое отношение ко мне ей с рук не сойдет.

Находясь дома больше чем несколько часов воскресным вечером, что-то во мне переворачивается. Не знаю, то ли дело в беспорядке, царящем повсюду, в том, что мама и Шейла питаются исключительно чаем и тостами, то ли в том, что спальня моей юности остается нетронутой. Если бы вы не знали меня, вас можно было бы простить за то, что вы бы подумали, что я умер, а мама сохранила это место как святыню в память обо мне.

Такой разительный контраст, когда я возвращаюсь к жизни мальчика, который однажды уехал учиться в университет, а теперь возвращаюсь таким, каким меня сделали минувшие с тех пор годы.

Пока я рос, все ожидали, что Люк, сын хирурга, поступит в университет, а я, оставшийся без отца ребенок уборщицы и ее сестры-официантки — нет. И все же роли поменялись очень рано. Люк работал в пабе у своих бабушки и дедушки еще до того, как это было разрешено законом, и быстро поднялся по карьерной лестнице на кухне. Учеба же была моей зоной комфорта, и как только я получил хорошие оценки для изучения психологии, пути назад не было. Все то время, что я отсутствовал, я приезжал на каникулы, но всегда был в шаге от того, чтобы снова уехать. Стабильная работа в больнице Бранчмор стала моей удачей. Достаточно близко к маме и Шейле, чтобы навещать их, но не настолько, чтобы возвращение сюда имело смысл.