Книга В горе и в радости, страница 41 – Юлия Резник

«Нет, ну нет же!» — мысленно стону я.

— Никогда не болеешь, да?! — шиплю, оттесняя Кахиани к постели. Простынь хоть выжимай! Сдергиваю ее с неудобного дивана. Меняю наволочку и пододеяльник. Щелкаю выключателем.

— Иисусе! Выключи ради бога, — болезненно морщится этот… даже не знаю, как его, блин, назвать! Несчастье — вот он кто, ей богу!

— Сразу после того, как тебя осмотрю! Ну-ка.

Один прыщ, второй, третий… На лице, груди, спине. Все же хорошо, что он за собой ухаживает. Шерсть, признаться, немного мешает рассмотреть масштабы проблемы. Наклоняюсь, чтобы осмотреть ноги. Кахиани укладывает ладонь на резинку боксеров от Hugo Boss.

— Тут тоже будешь смотреть?

— О, ну раз шутишь, значит, жить будешь, — рявкаю я, отшатываясь так резко, что чуть не падаю. Леван ржет как конь. Я стараюсь на это не реагировать. Вообще не давать реакции, потому как он ей, кажется, упивается. Отхожу к окну и тоже ставлю то на проветривание.

— Сейчас принесу тебе морс. Надо больше пить.

— И все? Может, еще какие таблетки, Жень? Чет мне хреново…

Хреново ему так, что зуб на зуб не попадает. И что-то мне подсказывает, что держится он исключительно на своем бараньем упрямстве. Во мне вспыхивает жалость. Давлю ее на корню, потому что сколько глупостей сделано под ее влиянием — не сосчитать. А я не могу себе позволить творить всякую дичь. У меня Нинка. А значит, что? Нужно держать голову холодной.

— Я врача вызову.

— Не надо врача!

— Надо, Леван. У взрослых ветрянка проходит гораздо тяжелей, чем у детей. И может дать серьезные осложнения. Я же говорила!

Не дожидаясь, когда он начнет со мной спорить, иду на кухню за морсом. Среди аккуратно сложенных на столе коробок со всякой снедью (значит, еду Кахиани все же заказывал) стоит красивейший букет тюльпанов.

Я без сил опускаюсь на стул. Нет, я не дикая. Цветы мне дарили. В основном, конечно, папа. Тот с детства меня баловал красивыми богатыми букетами, чтобы, как он потом объяснял, меня не мог впечатлить какой-нибудь лох розой в целлофане. Но это же совсем другое. И сам букет… И то, что Леван, когда мы жили вместе, никак не мог запомнить, какие цветы я люблю, и постоянно покупал розы. А теперь, спустя шесть долбанных лет, наконец, вспомнил. Почему так? Ну, почему? Рыдать хочется.

Веду пальцами по нежным, хрустящим лепесткам. Бутоны чуть приоткрылись. От них исходит характерный тонкий аромат, прочно ассоциирующийся у меня в голове с весной.

Залюбовавшись букетом, не сразу замечаю, что в стакане на подоконнике стоит букетик поменьше. Подснежники. В носу щиплет. Это же для Нины, да? Он и о ней подумал.

Дрожащей рукой наливаю морс в стакан. Возвращаюсь в кабинет, где обосновался Кахиани. И застаю его сладко спящим. В комнате пахнет свежевыстиранным бельем и немного его духами. А еще здесь успело стать довольно прохладно — недаром Леван кутается в одеяло. Закрываю окно. Тормошу его. Заставляю выпить жаропонижающее. Часа через два, когда уже совсем рассветает, к нам приезжает еще одна неотложка. У Левана такая температура, что мне кажется, он даже не вполне осознает, что с ним происходит.

Два дня я верчусь как белка в колесе. Буквально как в грёбаной беличьей центрифуге. Хорошо еще, что Нине ветрянка дается легко. К следующему дню у нее даже температура спадает. А еще моя малышка геройски сопротивляется желанию почесать зудящие пузырьки. Ей, как любой девочке, не хочется, чтобы остались шрамики. Пришлось ее немного попугать.