Книга В горе и в радости, страница 67 – Юлия Резник

— И то так.

Отец останавливается, берет меня за плечи, разворачивает к себе, сняв очки. И в этот момент я снова вижу не сурового мужчину, а своего обожаемого папку.

— Ты же понимаешь, что это только догадки?

— Да брось, пап. Это не он.

— Уверена?

— На сто процентов.

— Ну, тогда я действительно велю ему убираться.

Леван

— Дедуля, мы с папой печем вафли!

Женя растерянно хлопает глазами. На меня не смотрит.

— Да ты что? А где же вы взяли рецепт?

— В инструкции! Только я с Нутеллой хочу. А ее нет.

— Тебе нельзя, малыш… — возражает Женя.

— Ну, чуть-чуть, — начинает ныть Нина.

— Чуть-чуть можно, — смеется тесть, и я ничуть не удивлен, когда за этим следует: — Вы пока с мамой заканчивайте, варите кофе, а мы с твоим папой сходим в магазин.

Женя вздрагивает, но не вмешивается. Значит, приговор мне вынесен и обжалованию не подлежит. Что ж… В глубине души я понимал, что это лишь вопрос времени.

Делать нечего. Накидываю парку, просовываю ноги в кроссовки и выхожу вслед за Василием Георгиевичем. Спускаемся молча. Он хмурится. Я, как могу, отыгрываю равнодушие. Выйдя из парадной, сразу беру курс к магазину.

— Хреновый ты актеришка, Кахиани.

Молчу, устремив равнодушный взгляд поверх деревьев.

— Женя считает, что ты должен уйти, — заходит с другого бока.

— И не подумаю. Мы семья, — отвечаю спокойно.

Тесть чуть приподнимает бровь.

— Вот не пойму я… Ты смелый, — замечает, прикуривая, — или глупый?

— Иногда это одно и то же.

Смеется. Но тут же серьезнеет.

— Ты ведь понимаешь, — продолжает он, — что одно мое слово, и за тобой начнется охота по все стороны от границы.

— Понимаю.

— И всё равно ведешь себя как последний мудак? Не страшно?

— Вы не станете рисковать Женей и Ниной. Поэтому — нет. Не страшно.

— Ну, ты, конечно, тот еще фрукт… — тянет Василий Георгиевич. — Женька права.

— Я ее не обижу.

— Еще скажи, что останешься. Что влюбился в нее без памяти и на все готов, — хмыкает тесть.

— А если так?

— А если так, интересная вырисовывается ситуация, Кахиани. Мои-то девочки тебе понятно зачем. Натаскался по миру, да? Напрыгался с бабы на бабу. Наелся до тошноты холостяцкой жизни? А тут хорошая домашняя девочка. Готовая семья…

Ну, что сказать? В корень зрит старый хрен.

— Знакомые чувства? — не могу удержаться от подначки. Василий Георгиевич сощуривается.

— Мы сейчас о тебе.

— И что же вы хотите выяснить? Я вроде как все сказал — девочек не обижу. Любить буду. Баловать.

— Любить, — повторяет он. — Одной любовью сыт не будешь. А что ты можешь ей дать? У тебя нет нормальной работы. Нет стабильного дохода. Нет репутации, которая позволила бы тобой гордиться.

Я напрягаюсь.

— У меня есть деньги. Я умею зарабатывать.

— Знаю я, как ты зарабатываешь. Вот скажи, кажется, ты человек верующий… Не боишься, что однажды кому-то придется заплатить по твоим счетам? Дети, к сожалению, очень часто страдают из-за грехов родителей.

Я молчу.

— Нина, — продолжает он. — Или другой ребёнок, ты же наверняка захочешь своего, а?

Вот мудак! Знает куда бить. Хотя до этого момента даже я сам не знал, насколько уязвим в этом моменте. Иначе бы подготовился. Но нет. И оно проникает в самое нутро. Болит, тянет…

— Ну, что молчишь?

Отвожу взгляд. Впервые за весь разговор.

Перед глазами встают доверчивые глазищи Нины. Её сонное «пап». Её маленькая ладонь, цепляющаяся за мой рукав. И Женя, когда смеётся…