Книга Развод. Последний приказ, страница 91 – Анна Риман

— Твой йогурт так и остался в холодильнике.

— Есть не хотелось.

— На одном кофе до обеда не протянешь.

Отвечать не стала. За окном медленно уползал двор, потом машина выехала на дорогу. В голове вертелось: «вечером перевезём твои вещи».

Для Волкова всё звучало так, словно вопрос уже решён.

И это не давало покоя всю дорогу.

Возле проходной стояли двое из снабжения. Когда Волков открыл мне дверь, женщина в синей куртке замолчала и толкнула локтем коллегу рядом.

К турникету мы шли уже под внимательными взглядами всех собравшихся. Не открыто злыми. Хуже. Любопытными, липкими, с готовым выводом.

У турникета охранник поздоровался с Волковым бодрее обычного, мне кивнул уже иначе. Слишком многое люди умели сказать простым кивком.

В отделе кадров дали три бланка, старую ручку и попросили проверить паспортные данные. Девушка за столом улыбалась ровно, но взгляд пару раз скользнул к двери, где Волков задержался поговорить с кем-то из администрации.

— В этот раз надолго? — спросила она.

— На время командировки.

— Понятно.

Подпись легла криво. Пришлось переписывать заявление.

В бухгалтерии оказалось ещё хуже. Там уже все всё знали. Когда я вошла, женщины сразу замолчали, а потом одна громко спросила у другой про командировочные нормы. Так громко, словно выступала на сцене.

К обеду голова гудела.

Бумаги по участку лежали передо мной, но вместо цифр и дат перед глазами стояла Елена. Её красные глаза, злость, унижение. И собственная роль в этой истории выглядела некрасиво. Даже если между мной и Волковым тогда ничего не было. Даже если он не обещал ей то, что она сама себе придумала.

Для тех, кто смотрел со стороны, всё выглядело проще.

Волков зашёл без стука ближе к двум. Положил на стол папку.

— После обеда ко мне. По участку пройдёмся.

— Хорошо.

Взгляд задержался на моем лице.

— Что случилось?

— Ничего.

— Наташ.

От его обращения внутри всё опять сбилось.

— Рабочий день случился.

Он понял. Не всё, но достаточно. Посмотрел через стеклянную перегородку на коридор, где тут же отвернулась Оксана из снабжения.

— Поболтают пару дней и успокоятся.

— Тебе легко говорить.

— Не легко.

— Но тебя это не цепляет.

— Цепляет.

Волков говорил негромко, и именно поэтому спорить было труднее. Крику можно сопротивляться. Такому тону — почти нет.

— Мне не нравится, что на меня смотрят так, словно я кого-то выжила.

— Ты никого не выживала.

— Это я знаю. Они — нет.

— Они знают то, что им удобно.

Вот тут он был прав. Но от этого легче не стало.

До конца дня я подписывала бумаги, разбирала накопившиеся письма, отвечала на вопросы бухгалтерии и старалась не думать о том, что вечером мы поедем за вещами. Точнее, он так решил. А я промолчала.

К шести сил переживать не осталось.

Волков ждал у машины. В руке у него был мой шарф — я оставила его утром на сиденье.

— Поехали.

Дорога до служебного дома заняла меньше десяти минут. В машине сначала говорили о документах. Потом замолчали. За окном темнело, фонари отражались в мокром асфальте, дворники скребли по стеклу.

У подъезда Волков заглушил двигатель.

— Сейчас всё соберём и ко мне.

Утром я ещё могла сделать вид, что не услышала. Сейчас не получилось.

— Подожди.

Рука уже легла на ручку двери, но он остановился.

— Что?

— Я пока не готова.

Волков повернулся ко мне.