Книга Вера для пришельца, страница 75 – Эмори Мур

Она замолчала, вытерла слезу, капнувшую на бумагу и размывшую чернила.

— Я была глупа. Безнадёжно, непроходимо глупа. Я думала, что моя жизнь — это танец. Что если я не стану великой балериной, если моё имя не войдёт в историю, то моя жизнь не будет иметь никакого смысла. И я отдала танцу всё. Всю себя без остатка. Все свои силы, всё своё время, всю свою любовь. А когда танец отняли у меня — когда мне сказали, что я недостаточно хороша, — я поняла, что у меня ничего не осталось. Ничего, кроме тебя.

Елена снова замолчала. Пальцы её, сжимавшие перо, побелели.

— Ты была моим светом, а я этого не видела. Ты была моим спасением, а я была слишком занята погоней за призраком, за пустотой, за миражом. Ты тянулась ко мне, а я отворачивалась — к станку, к зеркалу, к музыке. Ты хотела, чтобы я просто побыла с тобой, а я говорила: «Потом, потом, мне надо репетировать». И это «потом» так и не наступило.

Она всхлипнула — впервые за всё время по-настоящему, не сдерживаясь. Плечи её затряслись.

— Прости меня. Прости, что меня не было рядом, когда я была тебе нужна. Прости, что я видела только себя и свои глупые, пустые мечты. Прости, что я не смогла быть тебе матерью — настоящей матерью, которая любит, заботится, защищает. Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Просто... просто я не умела показывать это. Не умела останавливаться и просто быть с тобой. И теперь, когда я наконец это поняла, — уже слишком поздно. Тебя нет рядом. И я не знаю, где ты. Не знаю, жива ли ты. Не знаю, думаешь ли ты обо мне хоть иногда.

Она отложила перо, закрыла лицо руками и замерла. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий.

Вера смотрела на фотографию девочки, и сердце её сжималось от необъяснимой, щемящей тоски. В этом ребёнке было что-то смутно, до боли знакомое — может быть, разрез глаз, может быть, линия подбородка, может быть, что-то неуловимое в выражении лица. Что-то, что она уже видела где-то. В ком-то, кого она хорошо знала. Но где? В ком? Она не могла вспомнить.

Видение растаяло, и Вера снова оказалась в серой пустоте. Перед ней стояла Елена — не молодая, не старая, а такая, какой она застыла в сером мире. В истлевшей одежде, с бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую, казалось, просвечивали кости. Глаза её были открыты, и в них стояли слёзы — первые слёзы за тысячи лет.

— Ты видела, — сказала она. Голос её был тихим, как шелест сухих листьев. — Ты видела мою жизнь. Мою боль. Моё самое страшное сожаление.

— Да, — выдохнула Вера, чувствуя, как по её собственным щекам текут слёзы. — Я видела.

— Это и есть моё Испытание. Бесконечное повторение одного и того же. Танец, который никогда не заканчивается и никогда не становится достаточно хорошим. Стремление к идеалу, который недостижим в принципе. И — самое страшное — осознание того, что я потеряла по-настоящему важное. Что я предала любовь ради пустоты.

— Что ты потеряла? — спросила Вера, хотя уже знала ответ.

— Её. — Елена закрыла глаза, и по щекам её покатились слёзы — медленно, тяжело, как капли расплавленного свинца. — Мою дочь. Мою маленькую девочку, которая так нуждалась во мне. А потом... и ту, кто пришёл после неё. Мою внучку. Я так и не увидела, как она выросла. Так и не узнала, какой она стала. Так и не сказала ей то, что должна была сказать.