Книга Вера для пришельца, страница 96 – Эмори Мур

— Ты могла бы стать главным садовником храма, — сказала ей однажды Вера, застав её за пересадкой какого-то особенно капризного синего цветка.

Елена подняла на неё глаза — те самые, в которых больше не было пустоты, а была тихая, глубокая мудрость, — и улыбнулась.

— Мне нравится, — ответила она просто. — Здесь, в земле, в корнях, в листьях... я чувствую жизнь. Настоящую. Ту, которую я когда-то променяла на пустоту сцены.

Она замолчала, погладила бархатистый лепесток кончиком пальца.

— Знаешь, когда я танцевала, я думала, что живу. Что каждый взмах руки, каждый поворот головы — это и есть жизнь. А на самом деле... — она покачала головой, — на самом деле я просто убегала. От себя. От всего, что было по-настоящему важным.

Вера сжала её руку.

— Теперь ты не убегаешь.

— Теперь нет, — согласилась Елена. — Теперь я здесь.

* * *

Мария обрела себя среди детей. Она не была им родной матерью — после всего пережитого она боялась даже думать о том, чтобы снова стать матерью в полном смысле этого слова. Но она стала... хранительницей детства. Она сидела в садике с раннего утра до заката, смотрела, как играют малыши, и её глаза, которые в сером мире были пустыми и мёртвыми, светились тихой, почти болезненной нежностью. Она рассказывала детям сказки — те, что помнила с Земли, переиначивая их на местный лад. Про принцесс, которые не ждали спасения, а спасали себя сами. Про драконов, которые оказывались не чудовищами, а одинокими существами, нуждающимися в любви. Про звёзды, которые падали с неба, чтобы исполнить самое заветное желание.

Дети обожали её. Они льнули к ней, как мотыльки к свету, забирались на колени, дёргали за волосы, требовали ещё и ещё сказок. И Мария расцветала. Её лицо, в первые дни после возвращения бывшее измождённым и серым, теперь округлилось, порозовело. Она начала улыбаться — сначала робко, неуверенно, будто пробуя забытое ощущение на вкус, потом всё чаще и чаще.

— Я думала, что больше никогда не смогу, — призналась она однажды Вере, когда они сидели вдвоём на краю садика и смотрели, как Лира учит какого-то малыша ловить светящихся бабочек. — После всего, что я потеряла... после всего, через что прошла... я думала, что моё сердце умерло. Что я разучилась любить. А они... — она кивнула на детей, — они вернули меня к жизни. Не требуя ничего взамен. Просто... принимая меня такой, какая я есть.

— Ты хорошая, Мария, — сказала Вера. — Ты всегда была хорошей. Просто жизнь обошлась с тобой жестоко.

Мария покачала головой.

— Не жизнь. Я сама. Я сама закрыла своё сердце. Я думала, что так я защищу себя от новой боли. А на самом деле я просто заперла себя в клетке. И ты... ты освободила меня. Ты и эти дети.

* * *

Светлана стала воином. Не просто воином — легендой среди красных. Её ярость, когда-то бывшая проклятием, тюрьмой, безумием, теперь превратилась в оружие. Отточенное, контролируемое, смертоносное. Она тренировалась с рассвета до заката, вкладывая в каждый удар всю свою боль, всю свою ненависть, всё своё прошлое. И с каждым днём эта боль утихала, ненависть тускнела, прошлое отпускало.

— Я не хочу мстить, — сказала она Вере однажды вечером, когда они сидели на тренировочной площадке, глядя на закат. Её рыжие волосы, заплетённые в тугую косу, горели в лучах заходящих солнц, как огонь. — Я думала, что хочу. Думала, что если я когда-нибудь выберусь, то найду каждого, кто меня мучил, и заставлю их страдать так же, как страдала я. Но теперь... — она покачала головой, — теперь я просто хочу защищать. Тех, кто слабее. Тех, кто не может защитить себя сам. Чтобы ни одна женщина не прошла через то, через что прошла я.