Книга Дочь его врага, страница 114 – Виктория Богачева

Я тёрла стену и ни о чём не думала. Впервые за последние дни голова была пустой, и это было почти приятно. Никаких золотых глаз, никаких писем, никаких ритуалов. Только камень, тряпка, копоть и боль в плечах.

Потом я взялась за пол. Я не знала, который час, и не знала, сколько прошло времени с начала взыскания, и мне было всё равно.

Голова была пустой. Тело работало само. И в этом была своя, странная, болезненная свобода.

Я очнулась, только когда услышала быстрые, знакомые шаги.

Я подняла голову. Хмурый Эшворт стоял в дверном проёме хранилища. Хмурый — это было слишком мягкое слово. Он был в ярости.

Его взгляд прошёлся по хранилищу и вымытым стенам. По бадьям. По мне, стоящей на коленях посреди мокрого пола в промокшем насквозь кителе.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Гронер поднялся со своего ящика, потянулся, хрустнув шеей, и повернулся к Эшворту с ленивой усмешкой.

— Учу твоего адъютанта жизни, Конрад, — сказал он. — Изнеженный он какой-то. Бадью не удержал, раствор разлил, половину рабочего времени ныл, что ему холодно и мокро. Если это лучшее, что ты нашёл на замену Освальду, то... — и он развел руками, недоговорив.

Эшворт бросил на него холодный взгляд.

— Уже начался отбой. Взыскание давно должно было закончиться, и я забираю своего адъютанта.

— Закончилось бы, не будь твой адъютант таким медлительным.

— Я сказал — забираю, — повторил Эшворт, и что-то в его тоне заставило Гронера замолчать. — Обо всём остальном мы завтра поговорим лично, Рихтер.

После этого ректор повернулся ко мне.

— Идём, — бросил он коротко и вышел в коридор.

Я поднялась с колен, подхватила тряпку, бросила её в бадью и пошла к выходу, держа спину прямо, хотя всё тело ныло и хотелось только одного — лечь и не вставать.

Эшворт дожидался меня в коридоре, стоя у стены. Левую руку он неотрывно прижимал к предплечью.

Мы поднялись на первый этаж и свернули в преподавательское крыло. Коридоры были пусты, отбой давно прозвенел, и только дежурные изредка мелькали на лестницах. Факелы горели вполсилы, бросая на стены длинные, мягкие тени, и наши шаги гулко звучали в тишине.

— Объясни мне, — заговорил Эшворт, не оборачиваясь, — что это было. Откуда взялось взыскание и почему я узнаю о нём последним.

— Гронер назначил после лекции. Я плохо отвечала на вопросы.

— И ты не пришла ко мне.

— Я тебя не нашла. Тебя не было за столом ни на обеде, ни на ужине, а когда я заглянула в кабинет, секретарь сказал, что тебя нет.

— Ты знаешь, где моя спальня! — бросил Эшворт сквозь зубы. — Могла найти меня.

— А еще мы договорились вести себя как обычно. Если бы ректор лично отменял каждое взыскание своему адъютанту, это бы выглядело...

— Мне плевать, как это выглядело бы, — оборвал он, и резкость в его голосе заставила меня замолчать.

Несколько шагов мы прошли в тишине.

— Я не думала, что Гронер настолько озвереет и заставит меня двигать стеллажи, — сказала я тихо. — Три часа уборки, подумаешь. Я справлялась и не с таким.

Я почувствовала, как взгляд Эшворта скользнул по промокшей ткани кителя, которая облепила плечи и спину и очертила всё то, что иллюзия амулета делала мужским, а мокрая одежда — нет. Я машинально одёрнула китель, но ткань тут же прилипла обратно, влажная и тяжёлая.

Эшворт отвёл взгляд.