Книга Дочь его врага, страница 87 – Виктория Богачева

Не успела.

Он коротко, рвано выдохнул мне в губы, и его руки оказались на моей талии, и он притянул меня к себе так резко, что я почти оторвалась от пола. И поцелуй перестал быть моим.

Он целовал меня так, словно был зол. Словно я только что сделала с ним что-то, чего нельзя было прощать. Одна его ладонь поднялась к моему затылку, пальцы зарылись в волосы и сжались, запрокидывая мою голову, и поцелуй стал глубже, и я услышала собственный стон, тихий и хриплый, и мне было всё равно, потому что его тело было прижато к моему от груди до бёдер, и жар его кожи проникал сквозь ткань, и метка пульсировала у моего бедра, и я чувствовала каждый удар его сердца так, будто оно билось внутри меня.

Я цеплялась за его рубашку обеими руками, комкая ткань на груди, и тянула к себе, ближе, ещё ближе, хотя ближе было уже некуда. Его щетина колола мне подбородок и щёки, и это было больно, и мне было плевать на боль, потому что его губы скользнули с моих к уголку рта, и вниз, по челюсти, к шее, и горячее дыхание обожгло кожу под ухом, и я запрокинула голову и вцепилась пальцами в его волосы.

Он замер. Его губы застыли у меня на шее, и несколько секунд я слышала только наше дыхание — рваное, громкое, почти непристойное в тишине пустого кабинета.

Потом он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза — тёмные, шальные, с янтарём, который разлился по всей радужке. Губы влажные. Дыхание такое частое, что грудь ходила ходуном.

— Это, — выдохнул он, и голос был неузнаваемым, — не должно было случиться.

— Поздно, — прошептала я.

Мои пальцы всё ещё были в его волосах. Его рука всё ещё лежала у меня на талии. И мы оба знали, что уже ничего не вернуть.

Не знаю, сколько мы так стояли. Может, минуту. Может, вечность. Но в какой-то момент Эшворт медленно отстранился, как будто отрывал от себя что-то приросшее, и отступил на шаг.

Мы смотрели друг на друга. Он — с потемневшими глазами и влажными губами, и со сбитым дыханием, которое не мог выровнять. Я — растрёпанная, без амулета, с припухшим ртом и щеками, горящими от его щетины.

Ни один из нас не произнёс ни слова.

Потом я наклонилась и подобрала с пола амулет. Цепочка запуталась, и пальцы не слушались, и я провозилась с застёжкой непозволительно долго. Вернулась привычная иллюзия, и дышать стало легче.

Я пригладила волосы и одёрнула китель. Провела тыльной стороной ладони по губам, стирая все следы поцелуя. В голове, наконец, прояснилось, и мир перестал кружиться перед глазами. Напротив. Мысли обрели четкость.

Особенно одна мысль.

Ты идиотка, Беатриса.

Я развернулась и молча пошла к двери и уже у самого порога оглянулась через плечо. Эшворт по-прежнему стоял на месте и смотрел мне вслед. На его лице не было ни сожаления, ни растерянности. Я видела только тёмный, тяжёлый взгляд, от которого у меня снова перехватило дыхание.

Я торопливо вышла в коридор. В нем было пусто и тихо, и каждый мой шаг отдавался гулом каменных стен. Я шла к своей спальне и не видела перед собой ничего. В голове стоял сумбур, обрывки мыслей наталкивались друг на друга и рассыпались, не успев оформиться.

Я прижала пальцы к губам. Припухшие, саднящие, они горели, и на них всё ещё оставался его вкус.

Я поцеловала Конрада Эшворта, а он ответил так, что у меня до сих пор подкашивались колени.