Книга Спасая Винсента, страница 6 – Джоан Фернандес

— Спокойно, Нетти. – Дрис усадил сестру обратно в кресло. – Наследство Тео делится пополам между тобой и малышом Винсентом. Он получит свою долю, когда ему исполнится двадцать пять. – Он окинул ящики оценивающим взглядом. – Хотя делить-то особо нечего. Винсент писал без остановки – а бедный Тео так ничего и не продал.

— Продал немного. Одну картину – прошлой зимой.

— Какую?

— «Красные виноградники в Арле». Анне Бош, сестре Эжена Боша. – Дрис выглядел озадаченным. – Это художник, с которым Винсент подружился, когда только переехал в Париж. Где-то здесь есть его портрет… – Она обвела взглядом ящики. – Он еще и поэт.

Перед глазами возникло полотно с мерцающими звездами на фоне. Бешеный пульс начал успокаиваться. Тео рассказывал, что звезды символизируют воображение Боша, но объяснения были излишни. Ощущение иного измерения в картине говорило само за себя.

— Значит, он не слишком серьезный коллекционер, – заключил Дрис.

— Почему?

— Раз картину купила сестра.

Дрис не понимал, о чем толкует. В галерею Тео часто заходили светские дамы – под руку с мужьями, скромно потупив взгляд, но при этом расчетливо выбирая лучшие работы, чтобы потом подтолкнуть супругов к покупке. Тео любил говорить, что продажи вне политики – франк имеет одинаковую ценность, платит ли его аристократ или буржуа, мужчина или женщина. Каждая продажа влияла на его годовую премию.

Точно, премия.

— Премию у «Буссо» платят весной. Надо связаться с ними и получить деньги сейчас.

— Разве это так уж важно?..

— В прошлом году премия оказалась вдвое больше его годового жалованья.

Дрис сглотнул.

— Что ж, тогда мне придется этим заняться.

— Позволь мне самой.

— Ни в коем случае, Нетти. Арт-дилеры – настоящие хищники. А Буссо – худший из них.

— Я прекрасно знаю, какие они чудовища. Помнишь, как Тео пытался уйти от них? Когда ты отказался от совместной галереи, – она не смогла удержаться от укола. Ей хотелось сделать ему больно.

— Ты не имеешь ни малейшего представления, как вести дела.

— Вообще-то имею. – Во рту пересохло, Йо потянулась к чаю. – Я… я отправила несколько рисунков Винсента на выставку «Двадцатки».

— В Брюссель? Но срок подачи уже пару месяцев как истек.

— Я написала директору Мосу^[7], спросила, можно ли послать работы, сделанные пером и тушью.

— Не стоило. Тео был не в себе. Он бы никогда…

— Я отправила «Фонтан в саду больницы Сен-Поль». Тео любил этот рисунок. И еще несколько. – Она опустила голову. Какая горькая ирония в том, что Тео сам оказался в лечебнице!

— Это ежегодная выставка живописи, Нетти. «Двадцатка» гордится своим статусом ценителей прогрессивного искусства.

— Я это прекрасно знаю. Тео рассказывал, что раньше они уже выставляли работы Винсента. Поэтому я и обратилась к ним, как только поняла, что пропустила срок.

— Поверить не могу. Это не твое дело, зачем ты вообще вмешалась? Да еще в самый разгар болезни Тео!

Как было ему объяснить, что эта мысль пришла внезапно, в порыве безумной надежды? Среди хаоса переживаний за Тео Йо вдруг ясно поняла – надо отправить рисунки. Повинуясь порыву, ни с кем не советуясь, она взяла и наскоро набросала короткую телеграмму директору «Двадцатки» Мосу. Пустячная затея, ничего значительного. Не стоило так переживать. Но в глубине души она надеялась, что Тео непременно одобрит ее начинание, когда вернется, – ведь он всегда верил в ее самостоятельность.