Книга Туманные острова, страница 226 – Матвей Дубравин

Фантом усмехнулся и длинным тонким языком лизнул Императора в щеку. Тот ничего не заметил и не почувствовал, кроме появившейся тяжести в районе груди.

Квесу и Лие пришлось расстаться. Квес, все так же под дулом револьвера, вошел в камеру, где девушке предназначалось находиться, положил ее на койку и вышел. Разговаривать им не запрещали, но Квес не знал, что ей сказать. Подбодрить ее он уже не мог: у него у самого не было сил, а говорить какие-то банальности он считал выражением слабости, которая только сильнее напугает Лию. Она и так тряслась. Ей было тяжело оставаться одной. Квес хотел сказать, что все будет в порядке, но понимал, что это утверждение может прозвучать в их ситуации скорее как вопрос. Он решил сохранить молчание и только подмигнул девушке. Пока он нес ее в камеру, у них было много возможностей поцеловаться, но никто из них даже не пытался это сделать.

Дальше Квес пошел один. С Софусом он расстался еще раньше, чем с Лией. Их поместили в трех разных камерах на разных этажах. Каждая камера имела толстую, сантиметров десять, железную дверь с несколькими замками. Можно подумать, кто-то из новоиспеченных пленников собирался вырываться! Такие меры предосторожности были совершенно излишними.

Квес внимательнее осмотрел место, в котором оказался. Внутри находилась койка, письменный столик и туалет за ширмой. Под потолком было маленькое окно с решеткой. Стены были неприятного темно-серого цвета. Само пространство камеры было примерно два на два метра – весьма тесное. На одной из стен над письменным столом видела стальная маска Великого Императора. Квес сразу понял, что это хороший знак. Хотя его знаний об этом Союзе явно не хватало, но он успел прочитать, что в местах лишения свободы в большинстве камер нет никаких атрибутов Великого Императора, потому что заключенные недостойны их видеть. Если его поместили в камеру с этим атрибутом, значит, он считался как минимум не безнадежным. Однако он не успел посмотреть, была ли такая маска в камере Лии? А камеру Софуса он даже не имел возможности увидеть. Может, такую милость сделали лишь для него? Здесь можно было ожидать чего угодно.

Софус подошел к столику. Там стояла чернильница с вставленным туда пером – удивительно устаревшие орудия для письма. Еще на столе лежал маленький чистый лист бумаги. Чистым он был в том смысле, что на нем ничего не было написано, а так его поверхность была довольно грязной: покрытой пылью, чернильными пятнами и еще какими-то рыжими пятнами, о природе которых Квес старался не думать. Удивительно, сколько информации можно уместить на маленьком клочке бумаги, на котором к тому же нет ни одного печатного знака: был только рисунок, да и то сделанный не руками человека, а случайными обстоятельствами. И все же этот рисунок был куда красноречивее, чем тот, который мог бы сделать человек. Пыль рассказывала о том, что этот листок лежит здесь уже уйму времени и что его никто не меняет. Пятна чернил указывали, что кто-то хотел написать на нем несколько слов, но почему-то не смог этого сделать, ну а рыжие пятна говорили, что эти люди едва ли пришли сюда невредимыми. Квес понял, что ему повезло дважды.

Он решил проверить чернильницу и взялся за перо. Он смог поднять его только вместе с самой чернильницей: чернила окончательно засохли и уже не могли использоваться. Квес попытался вытащить перо из сухой черной массы, но только надломил его. Цокнув языком, юноша поставил чернильницу на место. Чистый кружок поверхности стола, который находился под чернильницей, показывал, насколько пыльно было вокруг. Квес сел на кровать, которая оказалась мягче, чем он думал, и стал молиться Идее за себя, Лию, Софуса и даже за Десятого Императора – как за врага.