Книга Легенда о конокраде, страница 4 – Анна Черкасова, Мария Крехова

Она почти ничего не поняла из яростного шепота, только думала о том, насколько неприятна может быть чужая слюна. Хуже склизкой брогги с ее влажными перепончатыми лапами, севшей на плечо. Она вздрогнула и решила для себя, что Хева-старший нравится ей поболее. Тот отвлекся от полотнища, которое направлял по ветру двумя прочными на вид веревками, закрепленными по углам ткани.

— Свое имя скажешь или нет, девица?

Точно! Имя. Еще одна загадка для Ее пустого ума. Она почувствовала странную усталость от того, что целое море знаний было недоступно, будто покрытое пеленой многолетнего забвения. Даже такая важная вещь, как собственное имя.

Она нахмурилась в попытке вытащить из омута капризной памяти хоть что-то полезное. Из-за того, что в Чертоге жизнь текла единым потоком, оказалось невыносимо сложно даже отличить последнее напутствие Отца от признания Леули. Разговоры, песни навий, кваканье брогг, плеск яшмы в ручье слились в глухой гул, будто Она не качалась в колыбели рыбаков, а погружалась на холодное дно озера, где в темноте ждалознание. Отец говорил, что среди духов Она всегда отличалась любопытством, но это, новое, только пугало. Хотелось скорее вынырнуть на безопасную поверхность неведения. Скорее перестать вспоминать.

От отчаяния Она вцепилась в волосы. Красные пряди водорослями налипли на лоб. Тот же голос, что и раньше, повторил:

— У меня волосы как у мамы, у тебя – как у отца.

Ласковые ловкие пальцы заплетали Ей косички.

Она быстро уронила руки на колени, чтобы боль не помешала вспомнить больше. Больше о дне, где были холод дождя, стук капели, ворчание влажной хвои. И жар пугающего пламени, почему-то заключенного в каменный короб внутри человеческого жилища, покой деревянных половиц, радость от искусных костяных игрушек.

А еще был голос. Родной и далекий. Совсем не страшный, как показалось сначала.

На нем Она и сосредоточилась.

— Значит, я буду такой же как папа? – капризно спросил второй голос, и Она узнала себя. В воспоминании она говорила как Леули – словно дитя.

— Может быть. И потом люди будут звать тебя Мея Купчиха.

— Фу! Я не купчиха!

— Ладно-ладно. Тогда Мея Торговка… А-ай!

Воспоминание неприятно щекотало, скорее всего, в тот день она испытывала обиду и злость. Должно быть, тот, кто говорил с Ней, издевался, чему Йаарви никогда не учил своих детей. Хева-старший быстро бы воспитал в том наглеце уважение…

Но все это было неважно. Голос из прошлого, пусть и глумливый, помог Ей.

Мея, Мея, Мея.

— Мея.

— Прям как нашу зеленщицу! Ух и жирная она, как корова. – Голова Хевы-младшего сначала звонко стукнулась затылком о крепкую ладонь отца, а затем лбом о борт колыбели.

Мее –ах, как чудно́ думать о своем имени! – не было жаль глупца. Мудрые нередко передавали свой опыт строгими наказаниями, и их нельзя в том винить. Оплошай сама Мея, с радостью приняла бы воздаяние.

Они продолжали скользить по Далай-морю еще некоторое время – Ша едва-едва сдвинулась по небу, когда впереди показался водный вал. Не слишком высокий, но бурлящий и гневливый. Опасный. Мея осмотрела колыбель – Хева-старший называл еелодкой – и побоялась, что та может не выдержать встречи с морским уступом.

— Это все из-за живых камней на дне. Мешают волнам. Туули-владыка, помоги. – Старик снова поплевал в ладонь, чтобы ветер дул верно, но тот лишь раз слабо дыхнул в полотнище, чтобы затем бросить и стихнуть. Парус грустно повис. Среди всех богов только Туули позволял себе шутить с судьбами своих детей. Хеву-старшего Мея не винила: даже мудрые могут ошибаться.