Книга Как закалялся дуб, страница 160 – Борис Конофальский

— Ох, не вру я, господа хорошие. Ох, не вру, — стонал тот. — Не повинен я. Детьми клянусь, не повинен.

— Какой мелкий пошёл народ, — с тоской в голосе сказал Подлески. — То Богом клянётся, в которого не верит, то детьми, то на птицу всё сваливает, — он достал очередную папироску. — А ну отвечай, знаешь ли ты Стефана Попеску?

— Так знаю, через дом от меня живёт.

— А в каких ты с ним отношениях?

— В хороших.

— В хороших, — повторил Подлески и занёс это в протокол досмотра. — А знаешь ли ты, любезный, что он вор?

— Нет, да что вы, такой честный человек. Неправда, что он вор, — произнёс цыган.

— Честный, говоришь, человек?

— Кристалл, как есть кристалл.

— Ага, — сказал старший следователь. — А откуда у этого «кристалла», как ты выражаешься, три судимости? И одна из них за ограбление церкви.

— Так наговоры это, он человек тихий, смирный. А злые языки валят на него всё, что попадя, потому как он есть безобидный и безответный.

— Безответный? — переспросил Подлески.

— Безответный, — подтвердил задержанный.

— А как же твой безобидный и безответный Попеску три года назад нанёс два ножевых удара моравскому цыгану. Причём на рынке, при большом скоплении людей.

— Так с кем не бывает, выпил, наверное. Да и что там говорить, если всем известно, что эти моравцы — жулики и воры. И я на них плюю, потому что они даже у своего брата-цыгана своровать могут. Досада одна, а не соотечественники. В прошлом годе так коня у одного из наших чуть не увели, насилу поймали. А он уже кастрированный.

— Вор? — спросил Вальдерони.

— Что вор? — не понял цыган.

— Вор кастрированный?

— Да нет же, зачем же вор, — ухмыльнулся цыган, — конь. А вора кто же кастрирует, дураки одни. Мы воров не кастрируем. Не-а. Мы его в колодце утопили и дело с концом.

— Это в каком колодце вы его утопили? — поинтересовался Подлески.

— Там, где словили, там и утопили, у рынка.

— Так это из-за вас, идиотов, пришлось колодец засыпать? — улыбнулся Вальдерони.

— Почему же это из-за нас? — не согласился задержанный. — Это моравец вонял, а не мы.

— Будем оформлять признание? — спросил Вальдерони, обрадованный таким поворотом дела.

— Да ну их, — отмахнулся Подлески, — утопили конокрада — да чёрт с ним. Дело-то уже давно закрыто.

Он опять стал читать что-то в своих бумагах, а цыган в томлении ёрзал на своей табуретке в ожидании продолжения допроса и тяжёлых ударов по голове.

— А знаешь ли ты, любезный друг мой, — продолжал старший следователь, — что этот самый Попеску, твой сосед, утверждает, что кофе воровал ты. А с тобой — и Еремей Кожогоу, и его брат, Бата Кожогоу. И что вы просили его спрятать кофе у него в сарае. А потом вывезли кофе в неизвестном направлении. Вот, здесь записаны показания Попеску.

С этими словами следователь подошёл к задержанному и протянул ему листок бумаги. На листке был список похищенного из прачечной белья, но Подлески не придавал этому значения.

— Читай, читай вот это, — он ткнул пальцем в строку, которая гласила: «а также четыре пары женского белья шёлкового, розовой и белой расцветки. Причём белое бельё понизу отстрочено кружевом и без резинки. А розовое — понизу на манжете». — И вот тут читай, — следователь ткнул пальцем в последнюю строку, которая гласила «… с тем уповаю на Господа нашего Иисуса Христа и на полицейские органы, чтобы они изловили негодяев, своровавших два тюка белья. После чего сломают им руки и оборвут им уши, чтобы больше неповадно было воровать бельё из моей прачечной. С любовью и преданностью Карло Казалья».