Книга Охотник, страница 122 – Борис Конофальский

— И лицо тебе надо умыть, – произнесла Анна-Луиза, помогая ей с рюкзаком.

Света сняла куртку, уселась на обломок стола, а подруги, сами достав из рюкзака бутылку с водой, мыли ей Кровопийцу и лили Свете воду в руки, когда она умывалась.

— Аня, экономь воду, – распоряжалась Сильвия. Маленькая женщина, она и вправду походила на старшую, на самую взрослую среди них.

— Ты убила его? – спрашивала Анна-Луиза, когда Света умылась.

— Угу, – кивнула девочка. – Кажется.

Ей почему-то и вправду так казалось. Столько ран он получил? Десяток, не меньше.

— Он жив, – тут же сказал ей Лю. – Он в плохом состоянии, он уходит на запад, но еще жив.

— Жив? – удивилась Света. Девочка была в таком состоянии, что задала этот вопрос вслух.

— Ты у нас спрашиваешь? – Сильвия с Анной-Луизой переглянулись.

— Нет, не спрашиваю… – Света начала растирать щеку; боль, про которую она забыла, стала возвращаться. – Просто… Думаю, что все-таки жив. Но он уже… – она потерла и шею, – теперь уже не нападет.

— Не нападет?

— Нет, он серьезно ранен, – Светлана покачала головой, – у него больше нет мух.

Хорошо, что с ней сейчас были эти две девушки. Теперь она не одна. Да, просто помогли ей умыться, просто вымыли ее тесак. Уже этого было достаточно, чтобы девочка не чувствовала себя одинокой. У нее, конечно, есть Любопытный. Она его очень ценила, но что там ни говори, Лю был немножко… не таким, что ли, теплым, как ее новые подруги.

— Ну, ты в порядке? – спросила Сильвия, присаживаясь перед девочкой и протягивая ей Кровопийцу.

— Угу… Да, – ответила Света, беря нож. – Вот только жаба на меня брызнула.

— Жаба? – спросила Сильвия. – Просто брызнула? Куда? В глаза не попало?

— Нет, вот на шею и на щеку. – Светлана показала те места, которые все еще жгло.

— Хорошо, что ты ее саму не схватила! – воскликнула Анна-Луиза. – Блин, ненавижу этих тварей. Дай погляжу, куда попало.

Обе наклонились к девочке и успокоили ее.

— Маленькое белое пятнышко, – сказала Анна-Луиза.

— Два, – уточнила Сильвия, – второе, вот это, – она даже потрогала его пальцем, – которое на щеке, совсем крохотное.

— Сильно болит? – сочувствовала Анна.

— Терпимо, – отвечала Света, все еще радуясь тому, что здесь есть кому хотя бы спросить об этом.

Здесь? Не только здесь. За последний год ее вообще редко спрашивали о самочувствии или о настроении.

После беды с родителями мало кто интересовался Светой по-настоящему. Братья – мелюзга, все, что они могли спросить: «Свет, а что ты грустная?» Спрашивал это Макс. Обычно он замечал перемены в ее настроении. Ну, с папой понятно: две работы и больные ноги. Он вообще мало говорил. Он обычно садился в кресло рядом с мамой, ставил к стене костыли и замолкал. Сидел так часами, часто тут же и засыпая. Вот кто ею действительно интересовался, так это отец Серафим. Вот он спрашивал обо всем. Каждую неделю, а то и дважды в неделю приходил в гости или встречал Свету в приходе на обеде. Встречал и говорил с ней. Но как раз с ним-то девочке не очень хотелось откровенничать. В классе да и в легкоатлетической секции все сверстники говорили о священниках и вообще о церкви с пренебрежением или с насмешкой, а религиозность считали признаком отсталости или тупости. Может, поэтому Светлана почти никогда не отваживалась сказать святому отцу то, что думала. Обычно отделывалась общими словами: «Да все нормально». Так она и жила. И только в последний месяц все переменилось. И тут, и там. И во сне, и наяву.