Книга Божьим промыслом. Пожары и виселицы, страница 37 – Борис Конофальский

— Генерал, а вы, что, думаете, что мы тут задержимся?

Волков поднимает глаза к небу, но из-за падающей воды даже туч на небе рассмотреть не может, тем не менее он отвечает своему оруженосцу:

— Если так будет лить ещё час, то дорогу тут совсем размоет. А она и так нехороша для тяжёлых поклаж, и всё вверх и вверх идёт. Брюнхвальду будет непросто подтащить к замку пушки, может, придётся нам сидеть в этой башне не день и не два… А больше. Так что собирайте воду, господа.

Дождь заливал лица обоих его оруженосцев, струями стекал под доспех, а они держали шлемы, собирали ими воду и с удивлением смотрели на своего сеньора. Смотрели и удивлялись его прозорливости. Хотя могли бы и не удивляться. Не в первый раз его опыт и его знание дела позволяли ему делать прогнозы, которые для всякого другого не были очевидны.

— Поганые ведьмы, — наконец повторил фон Готт и словно всем другим стал объяснять, что и так каждому было ясно. — Вот ведь как всё ловко удумали! Пока полковник будет по грязи тащить в гору пушки, они нас попытаются выбить из башни.

— Именно, — согласился с товарищем Хенрик. — Вот и дождь такой сильный к тому вызвали, отродья сатанинские.

— Не хотят нас с маркграфиней выпустить из замка, — разумно предположил фон Готт.

— Хорошо, что вы это понимаете, господа, — заметил им генерал и уточнил у первого оруженосца: — А где пистолеты, Хенрик?

— Внизу оставил, не захотел тащить их под дождь, — отвечал тот.

— Пистолеты заряжены? — уточнил генерал. — А сколько в сумке зарядов осталось?

— Пистолеты заряжены. Пороха ещё на два заряда хватит, — тут Хенрик уже был не очень оптимистичен, — а пуля так всего одна осталась. То есть у нас ещё три выстрела.

— Уже неплохо, — произнёс Волков, умываясь дождём и снова поднимая лицо к небу. — Мы неплохо их потрепали; после нашего дела и потери великана задора у них, клянусь Господом, поуменьшится. Лишь бы к ним не подошло подкрепление.

— Думаете, сеньор, мы выстоим до подхода Брюнхвальда? — спросил фон Готт, и спросил это в таком тоне, который очень не понравился Волкову, и тот ответил почти с насмешкой:

— Уж от кого-кого, а от вас, фон Готт, я таких вопросов услышать никак не ожидал.

И тогда Хенрик посмеялся, и посмеялся он с видимыми нотками насмешки. И фон Готт, взглянув на него, стал говорить, словно оправдываясь:

— Да я просто спросил!

— Ага-ага, — продолжает ёрничать старший оруженосец.

— Говорю тебе, просто спросил, и всё!

— Конечно, — флегматично замечает Хенрик. — Просто спросил.

— Думаешь, я испугался? — наседает фон Готт. — Если ты так думаешь, то ты полный болван, Хенрик. Говорю тебе, ты полный болван!

Но Хенрик только усмехается ему в ответ.

«Смеются… Мальчишки… Пусть смеются, пусть. Так всегда. После тяжёлой схватки молодые люди не вспоминают о потерях, а радуются, что сами живы. Что ж, я видел такое не раз, так устроена человеческая душа. Пусть смеются. Печаль мне сейчас тут не нужна. Это хорошо, что сейчас они позабыли про фон Флюгена. Так и должно быть. Это старики всегда, всегда помнят о мёртвых!».

И он сейчас вспомнил своего юного, но храброго оруженосца, который остался лежать там, на ковре, в большой зале и который, возможно, сегодня спас ему жизнь.

Вода наполнила шлем фон Готта до половины, прежде чем дождь стал слабеть. В большой кастрюле и в тех сосудах, что принёс наверх кавалерист, влага тоже собралась. Тут и сам Кляйбер появился на площадке; сначала он только высунул голову снизу с лестницы, огляделся с опаской и поинтересовался: