Книга Божьим промыслом. Пожары и виселицы, страница 47 – Борис Конофальский

В иной раз Волков бы посмеялся над этими сундуками, но сейчас ему было не до смеха. Он стал понимать… понимать, что ублюдки Тельвисы, сидя в этой своей горной дыре, никогда, никогда бы не посмели захватить принцессу, владелицу целой земли, земли притом богатой, никогда бы не посмели так себя вести, не имей они на то одобрения какого-то покровителя. И покровителя высокого. И тут, чтобы быть уверенным до конца, он задал ей вопрос:

— Принцесса, а может быть, граф Тельвис… — он сделал паузу, чтобы подобрать слова, — имел на вас притязания?

— Тельвис? — переспросила женщина с пренебрежением и повторила теперь уже с презрением: — Тельвис? Да он не расстаётся со своим пажом, я ни разу не видела графа без этого зловонного выродка, — но, поняв по выражению лица генерала, что этот довод не производит на него никакого впечатления, она добавила: — Нет, никаких поползновений на этот счёт от него не было. Мало того, он единственный, кто из всей местной нечисти соблюдал рамки приличий в общении со мной.

— А графиня? — уточнил генерал. — Как она себя вела с вами?

— Графиня? — и снова благородное лицо дамы выражало некую смесь презрения и отвращения. — Сомневаюсь, что эта женщина, как, впрочем, и её товарка, рождены в доме более благородном, чем свинарник. Она ведьма… Ведьма настоящая. Её товарка, та и то умнее будет, а эта просто бесноватая, любой отказ вызывает у неё приступ бешенства, шипит и кидается драться. Как только челядь её выносит такую?

— Драться? — удивлялся генерал; впрочем, он представил себе, с каким выражением лица отказывала графине принцесса, и не был удивлён тому, что графиня распускала руки. Уж Её Высочество одним взглядом могла поставить на место всякого. В этом он не сомневался. Тем не менее он уточнил: — Неужто графиня была с вами настолько груба?

— Именно настолько и груба, — уверила его маркграфиня, — и один раз ударила меня по щеке после того, как я снова отказалась сесть с ними за стол завтракать.

— Какова же низость! — воскликнул фон Готт; кажется, он был обескуражен фактом того, что кто-то мог бить принцессу. — Она даже не приказала это делать служанкам? Она сделала это сама? — не понимал он.

— Да, когда я сказала, что сыта и что не приму их приглашения, то граф сделал знак рукой, чтобы меня увели. Жожа, подлая тварь, конечно же, схватила меня за руку, она очень… у неё очень сильные пальцы, когда она хватала меня, то на теле после её пальцев оставались синяки… вот и в тот раз она меня так схватила, но эта ведьма Фаркаш фон Тельвис заорала, чтобы она остановилась, выскочила из-за стола и стала меня бить по лицу и браниться при этом. Такой брани я отродясь не слыхала. Даже конюхи наши, и те так не злословят. Вот поэтому и говорю, что родилась эта графиня в хлеву или свинарнике.

Да, этот рассказ ещё больше укрепил догадки генерала о высоких покровителях, что имеют эти подлые твари. Иначе их граф, с его убогим графством из одного узкого ущелья с несколькими деревнями и одной дорогой, никогда бы не посмел покуситься на наследницу одного из главных титулов империи.

— Может, они просили у вас денег? — высказал Волков последнюю из очевидных причин сумасбродной наглости Тельвисов. — Может, хотели взять с вас выкуп?

— Деньги? — маркграфиня покачала головой. — И речи о том не было. Да и к чему им, они известные богачи, в серебре купаются, у них даже служанки, я видела сама… поломойки носят сережки из серебра, а Жожа, подлая, так и золото на себе носит. Не стесняется, чудовище.