Книга Божьим промыслом. Стремена и шпоры, страница 150 – Борис Конофальский

— Лаубе! — закричал барон так зычно, что многие бывшие рядом подумали, что с генералом-то всё в порядке. — Прикажите людям остановиться!

— Стой! Стой! — понеслись над ротами крики сержантов.

А капитан тут же подскакал к нему и спросил:

— Да, генерал. Что надобно сделать?

— Сворачивайте сейчас налево.

— Налево? — удивился Лаубе. — Мы идём не к цитадели?

— Нет, ведите людей на главную площадь.

— Да, генерал, — ответил капитан и тут же уехал вперёд.

Будь всё по-другому, он бы ещё повременил, но опять же рана… Сляжет он –и всё дело могло развернуться в обратную сторону, а посему, хоть и летели от местных ублюдков ещё в его солдат камни, хоть и выжигал его жар, он торопился на площадь, чтобы завершающим аккордом завершить своё начинание. А там уже будь как будет.

А главная городская площадь –битком. Рынок, кажется, не работал.

— Идут! — истошно кричали бабы, едва его колонна появилась там. — Идут солдаты!

— Припёрлись сволочи! Чего пришли? — зло орали мужи. Но в драку никто не лез. Да и камни в его солдат в этой толчее прилетать престали.

Там и так было жарко от новостей и разговоров, от криков, что всякий городской крикун мог выкрикнуть с трибуны, коли герольды ему, конечно, позволят. И появление на площади его колонны ещё больше взволновало людей, а уж когда, распихав людей до самой трибуны, солдаты дали путь своему генералу и когда тот поднялся на неё, то люди хлынули к ней, чтобы услышать, что будет он говорить.

Хоть и было это опасно, хоть просили его Хенрик и Максимилиан этого не делать, но шлем он попросил своих оруженосцев с себя снять. Во-первых, чтобы его было хорошо слышно, а во-вторых, чтобы горожане убедились, что перед ними он, живой и здоровый, а не кто-либо ещё.

— Трубач, — собрав все силы, произнёс Волков. — А ну-ка, сыграй, чтобы притихли.

Трубач, верный спутник герольдов, стоял тут же на помосте; он послушно вышел вперед и звонко на всю площадь проиграл сигнал «слушай». После чего отошёл в сторону: говорите.

Волков поглядел в сторону кафедрала, что был за его спиной, –хорошее место, чтобы кинуть болт со стены. А ведь долетит до трибуны. Попасть будет непросто, но долететь –долетит. Да и с близлежащих домов могут выстрелить. Так что тянуть было нельзя.

— Поглядывайте по сторонам, — сказал генерал своим оруженосцам, а сам шагнул вперед. И, постаравшись забыть про боль в боку, сделал большой вдох.

— Честные граждане славного города Фёренбурга, — слабость отнимала силы, вышло тихо; он понял, что нужно прибавить голоса, и стал кричать ещё громче: — я, барон фон Рабенбург, волею Господа нашего генерал Его Высочества Карла Оттона Четвёртого, герцога фон Ребенрее, говорю вам: нынче ночью злоумышленник стрелял в меня, в представителя герба Ребенрее, из арбалета, — по толпе пошёл гул, и ему не разобрать было, что этот гул значит, одобряют ли горожане этот случай или возмущены им, и он продолжил: — а недавно злые люди до полусмерти избили праведного человека отца Доменика, а ещё раньше был осквернён лучший храм вашего города! Осквернён мерзко, изощрённо! — он сделал паузу, так как снова толпа загудела, и на сей раз Волков был уверен, что именно этот гул, гул праведного негодования, и был ему нужен, его-то он и добивался. И теперь барон понял, что не зря он затевал он дела с церквями и монахом, теперь в этой раздражённой толпе находил Волков нужный ему отклик на свои действия. И воодушевлённый этим генерал снова заговорил: — Удалось мне выяснить, что все эти три злодеяния — дело одних и тех же рук!