Книга Божьим промыслом. Стремена и шпоры, страница 8 – Борис Конофальский

— Неплохо, неплохо, — и похлопал его по плечу.

После чего с охраной отбыл к себе, напомнив Брюнхвальду, чтобы тот оставлял на ночь в казармах, кроме ротных, ещё и старшего офицера.

* * *

Барон собирался звать их поутру, но господа сами пришли к нему в гости, пока он ещё не лёг спать. Волков обрадовался тому и пригласил их выпить вина, а когда понял, что они ещё и голодны, велел слугам приготовить им яичницу из десятка яиц. И пока прапорщик Брюнхвальд и фон Готт ели, рассказывали ему.

— Те, кто постарше, те помалкивают, но косятся, хитрецы, — говорил фон Готт. — А молодые ублюдки стали задираться почти сразу, как мы там появились.

— Но мастера приняли вас в учение? — спрашивал генерал.

— Приняли, приняли, — соглашался Людвиг, — один мастер Киммер, а другой мастер Монтанари, — фон Готт усмехнулся. — Он так забавно разговаривает. Смуглый такой, как будто крестьянин. Он к нам хорошо отнёсся.

— Вы расскажите, как вас там встретили местные ученики.

— Плохо, — отвечал Максимилиан. — Молодые волками смотрят.

— А старшие? — спросил барон.

— Старшие молчали, — продолжал прапорщик, — но казалось мне, что как раз они-то и подначивают молодых.

— Верно, верно, мне тоже так показалось, — поддержал товарища фон Готт, хлебом размазывая по сковородке желток четвёртого яйца. — Говорю же — хитрые ублюдки.

— Но вы же не отвечали на их выпады? — уточнил барон.

— Нет, господин генерал, — заверил его молодой Брюнхвальд. — И им наш Людвиг ответил так, что у них задора поуменьшилось.

— Интересно, и что он им сказал?

— Они поначалу стали задирать меня, но я не отвечал, даже головы к ним не оборачивал, тогда один из них, некто Вебер…

— Сопляк лет семнадцати, — вставил восемнадцатилетний фон Готт, продолжая уничтожать яичницу.

— Да, — продолжал Максимилиан, — так он стал говорить, что либо я мул бессловесный, либо самый известный трус, а фон Готт и отвечает ему, что генерал фон Рабенбург дозволил нам сюда ходить при условии, что мы не будем потакать задирам.

— А ещё я сказал, что господин Брюнхвальд убил людей вполовину от того, что есть сейчас в зале, и за его храбрость генерал назначил его своим знаменосцем. И что нужно быть дураком, чтобы задирать такого. Уж тогда они попритихли немного.

— После этого, — продолжал Максимилиан с улыбкой уверенного в себе человека, — фон Готт ещё им поклонился и извинился. Чтобы не вышло чего. А те в ответ носы задирали.

— Они бы и хотели позадираться, но им мастера не разрешали, — добавил фон Готт.

— Да, а когда мастер Монтанари и Людвиг вышли на арену с шестами — мастер хотел посмотреть, на что способен фон Готт, — так многие позабыли про свои занятия и пошли глазеть.

— Это почему же? — поинтересовался генерал.

— Фон Готт с шестом не уступал мастеру.

— Вот как? — удивлялся Волков и смотрел на молодого офицера. — Шест? Не многие юноши интересуются простой палкой.

— Не знаю… — отвечал тот пожимая плечами. — Мне нравится. Копьё и шест, да и вообще любое древко, хоть алебарда, хоть протазан. Да и молот тоже.

— Вот и прекрасно, — произнёс генерал и, чуть подумав, встал и, подойдя к комоду, взял лежащий на нём кошелёк, достал из него монету, — у нас в атлетическом зале всегда стояла двухвёдерная бочка с белым столовым вином. Вино было разбавлено вполовину, мы пили его вместо воды.