Книга Божьим промыслом, страница 142 – Борис Конофальский

Волков даже не хочет спрашивать, сколько она должна конюху и всем остальным слугам; он уверен, что красавица врёт ему, но снова идёт к шкафу и лезет в мешок с серебром, а графиня подходит сзади и заглядывает ему через плечо, видит мешки из казначейства:

— О, вы вечно при серебре. Оно само к вам липнет!

«Липнет? Курица!».

Он ничего ей не говорит, отсчитывает двести монет, прячет их в мешок и протягивает ей:

— Тут ещё двести.

— Ну, раз больше нет, – она берет и эти деньги. И не собирается просить большего: двести так двести. – Спасибо вам, братец; как управлюсь с делами, как починят карету, так сразу уеду.

— Вы мне врёте, – говорит он, но у него уже нет сил ругать красавицу или что-то требовать от неё. – Вы всё ещё рассчитываете попасть на завтрашний бал.

Графиня вдруг стала серьёзна, даже скорее печальна и говорит барону:

— Вы же видели Софию.

Волков кивает: да, видел.

— Видели, как она хороша и как молода.

Барон молчит. А что тут сказать, новая фаворитка принца и вправду молода и прекрасна. Всё, что он нашёлся сказать, была его догадка:

— Так деньги вы, видно, на новое платье для бала берёте?

Она же словно его не слышит.

— Уеду, так он меня совсем позабудет. Совсем.

Такой расклад и Волкову бы не нравился. Ему было бы лучше, если бы Брунхильда снова при дворе была в силах.

— Ничего, Агнес вам поможет, – говорит он, намекая на пахучее зелье своей «племянницы» из Ланна.

— Пойду, братец, – произносит красавица печально и идёт к двери.

Но он обгоняет её, в двери поворачивает ключ, чтобы, не дай Бог, кто не вошёл и обхватывает её за талию.

Однако графиня начинает вырываться.

— Прошу вас, братец, оставьте.

Он не выпускает её, хочет вести к кровати, тянет за руки, но на сей красавица противится и упирается и роняет один из кошелей с деньгами на пол.

— Ах, оставьте, не до того мне сейчас.

Тогда он отпускает её; она подняла деньги и, поцеловав барона в щёку, вышла из его покоев.

Не успел он сесть завтракать, как пришёл Хенрик и доложил ему, что два офицера, которых он не знает, просятся к нему.

— Что за офицеры? – поначалу не понял генерал.

— Шарфы в цветах принца. Один из них кавалерист.

— А ну-ка зовите их, – он, кажется, догадывался, что это за офицеры, и, конечно же, не ошибся.

— Ротмистр Юнгер, – браво представился первый из офицеров. По нему было видно сразу, что кавалерист. И не только по сияющей кирасе, крагам, кавалерийскому шлему и тяжёлым сапогам-ботфортам. Офицерский шарф он носил через плечо, как перевязь, а ещё у него были усы и бритый подбородок. Такого никто сейчас не носил. Разве что кавалеристы. Лет ему было тридцать пять, а был он всего лишь ротмистром. Либо звёзд с неба не хватал, либо был из совсем простых, из таких простых, которым выше ротмистра уже не подняться.

С ним был другой офицер. И этот генералу сразу понравился. Он был старше самого Брюнхвальда. Этому солдату было уже под пятьдесят лет. Доживший до пятидесяти солдат видел всё! Поэтому был он прост. Одежда и сапоги простые, шлем самый обычный, что носят простые солдаты. Вместо кирасы лёгкая бригантина, шарф, как и положено, опоясывал живот, низ бригантины. На поясе обыкновенный кацбальгер в простецких ножнах. Этому человеку точно уже было не стать капитаном. И, скорее всего, он и не рвался.