Книга Элеонора Августа, страница 147 – Борис Конофальский

— Попросите банкира Райбнера, он не откажется. Он очень хочет участвовать в финансировании строительства дороги, так пусть заслужит. – Волков сказал это специально, он знал, как отреагирует купец, и тот повел себя согласно ожиданиям генерала.

— Вы думаете передать строительство дому Райбнеров? – Кёршнер был и удивлен, и огорчен одновременно. – Я сам рассчитывал поучаствовать в этом деле. Кажется, мы говорили о том, и вы были не против.

— Я не могу передать строительство дороги до моей границы Райбнерам, то полномочия города, но я могу передать строительство дороги от моей границы до Эшбахта и даже до амбаров. Мало того, я дам вам возможность строить склад и лавку у пристаней. А еще буду просить вас участвовать в строительстве кузнечной мельницы на реке. Говорят, то дело очень прибыльное.

— Ах вот как? – Кёршнер успокоился, мысль о складах на берегу и о водяной мельнице ему сразу понравилась. Он даже уже стал прикидывать в уме разные суммы, что было видно по его лицу.

Волков, конечно, не стал ему говорить сейчас о процентах и расходах, а остудил фантазии купца иным:

— Но все это станет возможным только после того, как герцог меня простит. Сами понимаете, начать строительство на земле, которую сеньор может вдруг отнять, неразумно.

— Да-да-да, – купец кивал, – сие всякому ясно. Я займусь этим делом, соберу достойных людей и отправлю их к курфюрсту.

— Я буду вам очень признателен, и коли дело выгорит, то вы о том не пожалеете, – пообещал ему кавалер. – С этими словами Волков сел за стол.

Выпивая вино в ожидании уже поспевающего ужина, он размышлял о своем – хотя и кивал головой, соглашаясь то с Кёршнером, то с Рене, то с дамами. Генерал думал об успехе дела, последнего дела, которое ему предстояло разрешить, прежде чем он начнет спокойную жизнь мирного помещика. Он понимал, что, посылая делегации и подкупая окружение курфюрста, он не гарантировал себе успеха. Конечно, герцог – человек в интригах и политике искушенный, это не мальчишка-граф, которого и запугать, и уговорить можно. Но Волков не был бы самим собой, если бы не приготовил еще один весьма веский довод. Как говорили трактирные шулеры, у него имелся в рукаве туз. А может, и парочка.

Хоть и выехали из города рано, хоть и старались двигаться быстро, но дорога к Эшбахту была так разъезжена, так плоха и столько по ней двигалось возов и телег, что прибыли они уже совсем после обеда, даже ближе уже к ужину. Госпожа Ланге, серая лицом от усталости, сразу ушла к себе в покои. А Волкову выпало говорить с женой. Вернее, слушать упреки ее и смотреть на слезы. А рыдать она начала сразу, как он сапоги снял. И причина рыданий была одна: отчего он, муж ее, вероломную женщину с собой на пиры берет, а ею, женою законною, брезгует. И что бы он ей ни отвечал, как бы ни говорил ей, что ее плод для него весьма важен и что дорога для женщины на сносях место не лучшее, Элеонора Августа, выслушав мужа, тут же начинала все по новой: беспутная была с вами на балу, подарки привезла – аж в карету не влезают, а Богом данная жена в обносках ходит, рубахи лишней не имеет, и все это потому, что мужу она не любезна. И снова потоки слез и сетования на тяжелую долю.

Волков выслушивать это долго просто не мог, встал и ушел на двор под крики госпожи Эшбахт: