Книга Элеонора Августа, страница 159 – Борис Конофальский

И на кавалера тоже попало, но его это вообще не заботило. Доспех уже бывал не раз залит кровью, чего уж там печалиться из-за пары капель. Он смотрел на свою работу. Да, он все сделал хорошо. Голова и тело барона оказались разделены с одного удара. К Волкову подбежал Фейлинг, молодой человек принес кувшин с водой, чистую тряпку – молодец, расстарался, додумался.

Господин Фейлинг стал смоченной тряпкой вытирать кровь с доспехов и меча господина, поливать водой запачканные руки. И тут раздались крики среди зевак, прошло какое-то волнение.

— Максимилиан, – сказал кавалер, вытирая руки, – узнайте, что там случилось.

Максимилиан поскакал по дороге через толпы собравшихся людей к замку, пока Волков заканчивал мыться и прятал меч в ножны, вернулся и сказал:

— Господин Верлингер спрыгнул с башни.

— О! – воскликнул брат Семион, крестясь. – Видно, вина его была велика, что не стал суда человеческого ждать.

— Умер? – уточнил Волков.

— Голова разбита, он прыгнул головой вниз на мостовую перед воротами. Не дышит уже.

Волков вздохнул, еще раз поглядел на останки барона и велел:

— Ну что ж, так тому и быть. Максимилиан, скажите Ежу, пусть отпустит бриганта, фон Клаузевиц отомщен, а зверь пойман и казнен. Дело сделано. Господин фон Тишель, коня мне, мы едем домой.

Вернулись домой уже к вечеру. Солдаты были пешие, поэтому шли долго. Волков сел за стол, он чувствовал страшный голод, тем не менее успевал рассказывать жене, как обстояло дело. Элеонора Августа по привычке своей стала лить слезы да все говорила:

— Неужто правда? Быть того не может. Он такой приятный был всегда человек.

— Не верите, так можете спросить у отца Семиона, да и Максимилиана тоже, он тоже его признания слыхал.

И мать Амелия, и госпожа Ланге тоже внимательно слушали кавалера, Бригитт даже присела на край стула у стола, чего уже давно не делала, если за столом была госпожа Эшбахт. Слуги, уже не стесняясь, лезли в столовую, и им хотелось слышать рассказ, как господин казнил зверя, который измывался над округой долгие годы. А кое-кто из солдат в это же время рассказывал о том же, пропивая в кабаке свои полталера.

Все в доме были поражены, особенно Элеонора Августа. Так и твердила сквозь слезы:

— Да нет же, сего быть не может, сие невозможно. Он всегда так любезен был. Бал без него был не бал, турнир не турнир. Может статься, вы что-то перепутали.

А Волков думал с горькой усмешкой: «Кажется, я прикончил еще одного бывшего хахаля своей любезной женушки, интересно, много ли у нее их тут было?» А вслух он сказал ей:

— Будет, будет вам, госпожа моя, слезы лить, как я какую сволочь ни убью, так вы слезами по ней обливаетесь.

А когда перед сном Волков сидел в кресле со стаканом вина, хотел позвать к себе Сыча для разговора, но госпожа Ланге, стоявшая рядом и, пока жены не было, гладившая его по волосам, сказала, что вряд ли Фриц Ламме до утра придет, так как уехал к амбарам вечером. Там у пристаней, говорят, большая драка случилась.

— Драка? – удивился кавалер. – И кто же с кем дрался?

— Да купчишки и их приказчики промеж собой схватились за то, кто первый к причалам станет, – рассказывала Бригитт. – Туда и брат Ипполит поехал: говорят, кого-то крепко побили, едва не до смерти.

— Это еще что такое? – удивился кавалер. Это для него было большой новостью. – Отчего так?