Книга Графиня фон Мален, страница 102 – Борис Конофальский

К кавалеру тут же подбежал Мильке и сказал:

— Господин полковник, вам придется спуститься с коня.

— Слезть с коня? – Волков еще больше озадачился.

Он посмотрел на Брюнхвальда, а тот кивнул: спускайтесь, спускайтесь, друг мой. А барабаны все бьют, солдаты гремят оружием и доспехами. Волков не любил участвовать в том, что ему неведомо или непонятно, но, кажется, все собравшиеся, включая и солдат, ждали, что он слезет с коня. Да и Брюнхвальд со всеми заодно. Кавалер нехотя перекинул ногу. Мильке не побрезговал – подбежал, учтиво придержал ему стремя.

Полковник слез с коня. И тут шум стал стихать, барабаны, как по команде, смолкли. А Мильке подошел к столу и заорал так, что было слышно во всех полках, даже в последних рядах:

— Рыцарь Божий Иероним Фолькоф фон Эшбахт, коего многие прозывают Инквизитором и Дланью Господней, говорю вам, что все солдатские корпорации вверенных вам полков, все корпорации ландскнехтов, что стоят тут на поле, все корпорации кавалеристов и корпорация артиллеристов приняли решение, которое было единогласно одобрено и советом офицеров… – Тут Мильке сделал паузу и поглядел на Волкова, чтобы видеть реакцию кавалера. И уж после продолжил так же громко, как и начинал: – И решение корпораций солдатских таково: Рыцарь Божий Иероним Фолькоф фон Эшбахт пусть произведен будет в чин генеральский. Ибо другого генерала нет, а полковнику войском с другими полковниками командовать несподручно.

При этих словах Мильке откинул материю со стола и взял с него ленту белоснежного шелка с золотым позументом, скрепленную на концах золотой брошью.

Волков даже еще не понял, что происходит, а Максимилиан бросил перед ним на землю подушку и тихо сказал:

— Встаньте на колено, кавалер.

Полковник растерянно взглянул на своего знаменосца и просьбу выполнил – не без труда поставил колено на подушку. Сказать, что он был удивлен, было бы мало. Он был поражен такой неожиданностью. И лишь одно вертелось у него в голове: «Не сочтут ли меня самозванцем? Патента хоть от какого-нибудь государя у меня нет на такой чин. Точно обзовут самозванцем».

А тем временем Брюнхвальд, Эберст и Кленк взяли у Мильке ленту и, неловко все вместе неся ее, подошли к Волкову. Остановились.

— Поднимите правую руку, господин полковник, – сказал ему Мильке.

Волков послушно поднял правую руку, и офицеры через нее надели на него ленту, не расстегивая брошь.

— Вставайте! – сказал Мильке. – Скажите, что благодарны корпорациям.

Удивление, вернее, обескураженность, что поначалу овладела Волковым, проходила, он бы не был хорошим бойцом и командиром, не умей брать себя в руки. Опираясь на руку Максимилиана, кавалер встал.

— Добрые люди, спасибо вам за оказанную честь. Уж не опозорю ваш дар, – он разгладил на груди ленту, – ни трусостью, ни каким другим бесчестьем. И не будет у меня дара более ценного, чем ваш. Храни вас Бог!

Мильке взмахнул рукой – и взревели трубы, застучали барабаны, грохот доспехов и железа понесся над полем вместе с криками:

— Эшбахт! Длань Господня! Эшбахт!

Офицеры стали подходить к кавалеру и кланяться, поздравлять его. А Волков всем жал руки, всех обнимал, даже тех, кем по делам их доволен не был.

— Это вы придумали? – спросил он тихо, когда обнимал Карла Брюнхвальда.

— Рад бы сказать, что я, – отвечал тот, – но не привык присваивать чужие заслуги. То штабиста вашего нового затея. Он еще в первый день, как поступил к вам на службу, стал говорить, что полковнику другими полковниками командовать нельзя, всякий раз может склока случиться. И он прав.