Книга Башмаки на флагах, страница 42 – Борис Конофальский

Когда все было готово и гроб с телом рыцаря вынесли к кафедре, вышел епископ в своем лучшем облачении. Был он бледен и грустен, но читал ритуал без запинки, звонко, вел дело со знанием. Старик был еще хорош, никто не усомнился бы в его здравом уме в его немолодые годы.

Отчитав панихиду, отец Теодор взошел на кафедру.

— Прежде чем всякий пожелает попрощаться с невинно убиенным юношей, что даже не успел связать себя узами брака, хочу сказать вам, дети мои: пусть тот, кто виновен в смерти его, не надеется на прощение. Не отсидится он в тишине, не замолит сей тяжкий грех. И вина того, кто держал оружие, убившее этого молодого человека, меньше вины того, кто оплатил сие злодеяние. Да-да, дети мои, тот, кто платил, тот и есть истинный убийца. И по полной мере будет отпущено ему, ибо каждому воздастся за содеянное. Не в этом мире, так в мире ином, мире справедливом. Бойся, лукавый человек, не спрячешься ты от глаза Господнего, ответишь ты за смерть юноши славного и честного, ответишь так или иначе.

В огромном соборе не было места, куда не долетал бы голос старого попа. В огромном соборе не было человека, который не знал бы, кому эти слова адресованы. Речь епископа оказалась проникновенна и страшна. Многие, особенно женщины, плакали. Волков случайно взглянул на Кёршнера. Купец рыдал – и, кажется, без всякого притворства.

После прощания, когда стали все выходить из храма, родственники рыцаря подошли к кавалеру, и брат погибшего спросил негромко:

— Вы думаете, что в смерти Георга виноват граф?

— Не знаю наверняка, – отвечал Волков честно, – врагов у меня хоть отбавляй. Но герцога или горцев я в этом нападении обвинил бы в последнюю очередь. Герцог имя свое марать не станет, а горцы… Они люди хоть и злобные, но простые, на такое вряд ли способны. Кроме графа мне больше подозревать некого, и только у него есть причина веская: не хочет он отдавать моей сестре поместье, что по вдовьему контракту ей полагается.

Старший фон Клаузевиц понимающе кивал.

Волкову не понравилось, как доктор Вербенг зашил раны Увальню: и руки плохо сделал, и лицо плохо зашил. Уродливо. Да, этому убеленному сединами врачу до молодого брата Ипполита было далеко. Кавалер спешно нанял телегу, уложил туда Александра и отправил его в Эшбахт – домой и к монаху. Врачу даже хотел не платить.

После поехал он в дом Кёршнеров. По их же просьбе там был стол поминальный. Стал кавалер принимать там людей, что приходили с соболезнованиями. Кому поминки, а Кёршнеру радость. Уж как радовался купчишка, что первые люди города один за другим въезжали на двор его; и так на дворе было много карет, что случилось столпотворение и кучера лаялись немилосердно. А Дитмар Кёршнер уж и рад был угодить гостям: вина и сыры из погребов несли лучшие; повара резали кур, отбивали мясо со всей возможной поспешностью, потому как гости прибывали и никто не знал, сколько их окажется. В доме стало так людно и шумно, что хоть музыкантов зови.

Волков и родственники Георга фон Клаузевица принимали посетителей в главной зале. Люди выражали соболезнования еще раз после церкви. И всякий потом норовил отвести кавалера в сторону и поговорить с ним о делах.

Волкова радовало то, что все без исключения осуждали нападение без всякого намека на снисхождение. Городские нобили единодушно говорили, что сие бесчестный поступок. Но кавалер чувствовал кое-что другое. Господам горожанам не нравилось, что в стенах их города влиятельные земельные господа выясняют отношения. В общем, граф допустил ошибку или даже две. Первая – то, что вообще осмелился на подобное, вторая – что дело ему не удалось.