Книга Демон пустоты, страница 80 – Жанна Пояркова

— Мы пришли.

Дверь под аркой дохнула затхлостью покинутого дома и обветшалой ткани. Ветер пронес мимо несколько бумаг, ударил их о коричневато-серую стену, а потом протащил по земле, словно приговоренного к смерти. Где-то наверху поскрипывала незакрытая ставня. Я задрал голову, но ничего, кроме тумана, не увидел.

— Как думаешь, я в достаточной степени ее забыл?

— Вряд ли. – Билли толкнул дверь, та не поддавалась.

Он провел рукой по мелким трещинкам на дереве, на некоторое время замер, прижался к иссохшим доскам лбом. Дуга его спины четко выделялась на свету в конце арки; резко торчал темным закутанный в чехол гриф.

Мне казалось, я понял, зачем он взял меня с собой. Несмотря на ненависть, которая пришла к нему после той ночи на троих, у Билли больше не было никого, кто мог бы шагать с ним в ногу. Мы с Билли – словно уставшие от жизни старики, которые не в восторге друг от друга, но если один из них умирает, их охватывает невыносимая тоска и одиночество. Бессмертных, кроме нас, больше не осталось – только он, я и Лаура.

Ветер взвизгнул ставней, застонал, завыл в трещинах, пробегая по переулкам и чердакам, взметая волосы, толкая прочь, кидая в глаза горсти дворовой пыли. Осень продувала город, как старую флейту. Билли повернул голову навстречу порывам, несущим с собой мелкий мусор, и что-то прочертило воздух, ударив его по лицу.

Джокер.

Я ни разу не видел, чтобы Билли прикасался к струнам. Быть может, он вовсе никогда не играл. Что вообще было в этом чехле?

Лестница спускалась в подвал, на стенах шелестели приклеенные много лет назад афиши и афишки, просто насаженные на жвачку листки, фотографии, перемежавшиеся надписями, сделанными помадой или просто нацарапанными от руки. Красивый профиль Моррисона, зеленоватые глаза Кобейна, чьи-то ухмылки, мозаика из пальцев, ставящих аккорды. Многие из сообщений оторвались по прошествии времени, на них осел слой пыли, и теперь бессмысленные листки усеяли ступени. На маленьком подоконнике подвального окошка скопились дохлые насекомые.

Из глубины старого клуба тихо шептало рваный джаз пианино. Звуки падали будто нехотя – нежно, но бездушно, без энергии, которую должен отдавать музыкант. Просто фарс, хождение по черно-белым клавишам, бесконечно виртуозное, но дающееся слишком легко, чтобы заворожить.

— А ты хочешь увидеть ее лицо?

— Да.

На его щеке осталась царапина от джокера. Кровь быстро засохла и выглядела в скудном освещении коричневой, словно тонкая ниточка грязи.

Лаура была живой пощечиной. Проклятие тысячи поэтов, которые вешались, не вынося пытки заключения в тесных стенах, наполненных ее безразличием. Лаура всегда находилась на поле битвы, мешая грязь раздолбанными сапогами, среди пьяного смеха крестоносцев, среди закопченных сгоревших руин – даже тогда, когда время пересыпалось в другую половину песочных часов. Время изменилось, а она – нет. Мы скрывались, потому что безумие Лауры заражало, а разбитое сердце кровоточило.

— Я хочу, чтобы ты остановил меня, когда я захочу ее позвать, – произнес Билли.

Ветер приоткрыл лишенную запоров дверь, хлопнул ею, прокрался внутрь по нашим следам. Билли наклонился, чтобы не удариться головой о низкий проем, пригнул гитару и оказался внутри зала. Там было темно, но тьма скрывала что-то живое. Мне стало не по себе.