Книга Призрак поместья Торнхилл, страница 78 – Альва Морис

Глядя на Ребекку, я порой думала о маме – о том, какой она была, – и все чаще понимала, что воспоминания практически растворились, стерлись под натиском грубоватых, резких черт Ребекки. Два близнеца и два таких на редкость непохожих человека. Единственное, что их объединяло, – яркий изумруд радужек, что передался и мне. Я хорошо помнила мамины глаза, они всегда смотрели на меня с нежностью – так умела смотреть только она. А еще я помнила ее улыбку. В детстве мне казалось, что нет никого красивее моей матери. Папа всегда говорил, что так оно и было.

Когда мама заболела, она стала напоминать увядающий цветок, забытый на подоконнике. Как-то папа сказал, что цветы умирают, если их не поливать, и тогда я решила, что, возможно, маме тоже нужна вода, и буквально уставила ее комнату кружечками и бутылками. Глупо было. Но мама хохотала, а мне нравилось слушать ее смех, хотя звучал он все реже.

В последние дни перед гибелью родителей Ребекка приходила чаще, навещала сестру – мою маму, – успокаивала меня, когда я совсем расстраивалась, и много общалась с отцом. Папе было особенно тяжело – он все меньше играл со мной и все больше времени проводил в кабинете. Они с мамой иногда ссорились из-за этого, что тоже его огорчало.

С приходом Ребекки в дом возвращалось веселье, мы ненадолго превращались в нормальную семью. Но мама быстро уставала и уходила спать совсем рано. Я же любила тихонько бродить по двору или запираться с куклами в большом платяном шкафу в прихожей. Никто не знал, что я там сижу, и мне казалось, что шкаф – это мое тайное место. Будто, закрывая его дверцы, я отделялась от домашних забот, от болезни мамы и от их долгих бесед с папой, после которых оба ходили грустными. В шкафу было тепло и пахло нафталином. Мне там было спокойно.

В одну из таких ночей я снова забралась в свое прибежище и даже успела рассадить все игрушки по местам, когда услышала тихий разговор из кухни. Это были Ребекка и папа, они о чем-то спорили; их шепот становился все громче, временами перерастая в приглушенные вскрики. Тогда я мало чего поняла, но внутри что-то подсказывало, что происходящее – неправильно. Помню, мне тогда стало страшно, будто вот-вот произойдет нечто ужасное. Коленки задрожали так сильно, что застучали по дверцам шкафа, а в следующий миг папа поцеловал Ребекку. Не так, как часто целовал маму – в лоб и едва уловимо, – а в губы, долго, как иногда происходило в маминых фильмах.

Тогда мне показалось, что Земля вот-вот остановится или налетит ураган, грянет гром… Просто потому, что такое не могло пройти бесследно! Но ничего из этого не случилось – не было молний, разверзших небосвод, земля не раскололась. Всего лишь мой хрупкий детский мир разрушился из-за предательства: мама умирала, отец, похоже, собирался уйти к тетушке Ребекке, а я просто стояла среди темноты и тихо плакала, обнимая куклу Монику.

Я вылетела из шкафа, убежала наверх и заперлась в своей комнате, проплакав до утра. Сейчас некоторые воспоминания того вечера стерлись, но, кажется, папа заходил ко мне, пытался что-то объяснить про взрослые чувства, которые я пойму лишь когда вырасту. Но я не слушала. Потому что вырасти и понять – это долго, а больно и страшно было здесь и сейчас. В ту ночь я почти не спала, думая, как поступить, нужно ли рассказать об увиденном маме. Я боялась, что ей станет хуже, и пролежала в кровати до рассвета. Утром папа принял решение за меня.