Книга Игры мажоров. "Сотый" лицей, страница 94 – Тала Тоцка

В вестибюле взгляд натыкается на высокого мужчину в пальто. Он стоит у расписания уроков и внимательно его изучает. По спине бежит холодок, ладони потеют, потому что я сразу его узнаю.

Зачем Джеймсу Бонду расписание уроков лицея, даже если это престижная «Сотка»? И что вообще здесь делает Шведов?

Ответ очевиден — он пришел поговорить с мамой, потому что с отцом Никиты он уже разговаривал. Только о чем? О том, что мы с Никитой угнали его машину?

Делаю несколько шагов назад, надеясь спрятаться за лестницей, но поздно. Шведов меня замечает и прищуривается, при этом его глаза странно вспыхивают. И смотрит он странно, будто рентгеном просвечивает.

Шведов дает знак подойти, и я подавляю желание развернуться и сбежать. Все равно он меня найдет, если захочет.

— Это твоя мама? — показывает он на доску, где висят портреты всех учителей лицея вместе с завучем и директрисой.

— Здравствуйте, — здороваюсь я вместо ответа.

Ясно, что мама, он спрашивал, как ее зовут. К тому же мы похожи.

— Воспитанная, — окидывает меня Шведов оценивающим взглядом. Я молчу, просто жду. — Мне нравится твоя непосредственность.

— Зачем вам моя мама? — спрашиваю в лоб. — Это из-за того случая с машиной?

— Нет. Просто интересуюсь. А это что за мероприятие? — кивает он в сторону цветного рекламного постера, на котором написаны имена участников завтрашнего бала.

— Осенний бал, от мэрии. Городской конкурс.

Он замолкает и продолжает внимательно меня разглядывать. Пристально. Я бы сказала, жадно. Мне даже не по себе становится.

— Зачем вы приехали, Сергей Дементьевич? — нарушаю неловкую тишину.

— Если я скажу, что за обещанным счастьем, ты мне поверишь?

— Я верну вам деньги, — говорю пристыженно, — у меня просто сейчас с собой нет.

— Нет, не вздумай, — он выставляет вперед руку, как будто я ему уже сую доллары, — деньги ни при чем. Я пошутил, девочка. Ты мне скажи, когда твой день рождения?

Это звучит так неожиданно, что я даже рот приоткрываю.

— Зачем вам?

— Просто скажи, — его зрачки сужаются как у змеи. И я смелею.

— И вы тогда уедете?

Он снова непонятно на меня смотрит.

— Дерзкая, да? Это ты в кого такая, в маму или... — а дальше почему-то запинается и сглатывает, — или в отца?

— В маму. Мой день рождения в мае, девятнадцатого мая.

Шведов ничего не говорит, резко разворачивается и идет к выходу, а я остаюсь стоять посреди вестибюля.

* * *

После репетиции Никита на такси привозит меня к дому. Прощаемся у подъезда, машина ждет, урча двигателем.

— Может передумаешь, Мышка? — берет он мое лицо в ладони. — Не хочу от тебя уезжать. Давай еще посидим хоть полчасика в кофейне. У вас тут есть недалеко?

— Завтра бал, надо выспаться, — говорю, точно зная, что от волнения вряд ли рано усну.

Никита хмыкает, наверное, думает о том же. Он тянется, чтобы меня поцеловать, и я решаюсь.

— Ник, — зову, — а ты что-то выяснил о своих родителях? Тебя точно усыновили?

Топольский отводит глаза, я понимаю, что он сейчас солжет.

— Пока ничего. Я думаю, может и не стоит там копаться, Маша. Пусть будет как будет.

— Правильно, — обнимаю его, стараясь не расплакаться, — не думай об этом. Это не имеет никакого значения.

Он целует меня очень осторожно, потом сильнее, а я отвечаю, глотая слезы.

Я тоже не буду об этом думать. Мы с тобой станцуем самый лучший танец, мой любимый мажор, а потом я исчезну из твоей жизни. Так будет лучше для всех. И для нас с мамой, и для Топольских.