Книга Пышка для спасателя, страница 32 – Юлия Обручева

— Знаете, — говорит он, оглядывая зал. — Год назад я был самым большим идиотом на свете. Я мерил людей по обертке. По статусу, по размеру одежды, по марке машины. И я чуть не разрушил счастье своего лучшего друга. — Паша смотрит прямо на меня, и в его глазах читается искреннее уважение. — Марина... ты не просто спасла ему жизнь. Ты спасла его душу. А заодно и мне вправила мозги. Глядя на вас, я понял, что такое настоящая любовь!

Звон бокалов, смех, крики «Горько!».

Егор сгребает меня в охапку, усаживая к себе на колени прямо за столом. Его большая ладонь ложится на мое обнаженное плечо, пальцы ласково очерчивают ключицу.

— Я люблю тебя, жена, — шепчет он мне на ухо, пока все гости кричат и считают до десяти. — И как только этот банкет закончится, я тебе докажу силу своей любви.

Я краснею, смеюсь и прячу лицо на его груди, слушая, как ровно, сильно и спокойно бьется его сердце. Сердце, которое теперь навсегда принадлежит только мне.

Эпилог

Десять лет спустя

Солнечный луч пробивается сквозь льняные шторы нашей спальни и щекочет мне щеку.

Я лениво приоткрываю один глаз, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в блаженной, сонной улыбке.

Рядом со мной пусто.

Подушка Егора хранит лишь едва уловимый запах его одеколона с нотками хвои и терпкий аромат крепкого кофе, который он, судя по всему, принес мне в постель час назад, но не стал будить, оставив чашку на прикроватной тумбочке под специальным термоколпаком.

Я сладко потягиваюсь, зарываясь обнаженными плечами в прохладу простыней.

Прошло десять лет.

Десять лет с того дня, как этот невыносимый, сломанный, отчаянный мужчина ворвался в мою жизнь на каталке реанимации, перевернул все с ног на голову и заставил мое сердце биться в совершенно новом, бешеном ритме.

Снизу, с первого этажа нашего большого загородного дома, доносится такой грохот, словно там рухнул как минимум шкаф.

Затем слышится заливистый детский смех и густой, бархатистый рык моего мужа.

— Михаил Егорович, если ты сейчас же не отдашь сестре венчик, я скормлю твою порцию блинчиков Бурану! — гремит голос Егора, но в нем нет ни капли настоящей строгости, только бесконечная нежность.

— Папа, это не венчик, это синхрофазотрон! — возмущенно пищит Миша. — Я провожу эксперимент по центробежной силе теста!

— Пап, скажи ему! Он всю кухню уделал! Мой рюкзак теперь похож не знаю на что! — это уже Маша, звонкая и такая же упрямая, как ее отец.

Я смеюсь в голос, отбрасываю одеяло и накидываю легкий халат поверх кружевной сорочки.

Наш дом — это полная противоположность той холодной квартире, в которой Егор жил до нашей свадьбы.

Здесь царит жизнь.

Здесь деревянные полы с потертостями, стены увешаны детскими рисунками вперемешку с семейными фотографиями, а на подоконниках цветут мои любимые орхидеи.

Я спускаюсь по лестнице, неслышно ступая босыми ногами по сосновым ступеням.

Звуки становятся громче, к ним примешивается сумасшедше вкусный запах жареного, ванили и карамели.

Субботнее утро — это законная территория Егора.

В этот день он выгоняет меня из кухни, надевает свой дурацкий фартук с надписью «Шеф-повар этого дурдома» и готовит для нас свой фирменный завтрак.

Я останавливаюсь в дверном проеме кухни и замираю, прислонившись плечом к косяку. Эту картину я готова писать маслом и вешать в Лувре.