Книга Воин и Цветок, страница 50 – Яна Епринцева

Темнота комнаты кажется ощутимой тяжёлой. Она давит на грудь, не позволяет вздохнуть. Я могу её потрогать, если захочу. Но мне не до этого.

Лежу, уткнувшись лицом в расшитый край пуховой подушки, и беззвучно плачу. Слёзы жгут глаза, скатываются по щекам и мгновенно впитываются в жёсткую ткань.

Мне больно. Я будто вся, с головы до ног превратилась в одну кровоточащую рану, пусть даже внешне это не видно. Каждое движение отзывается тупой, ноющей болью. Поэтому стараюсь не шевелиться.

Яробор был груб. Но винить в этой грубости я могу лишь себя. Или нет? Был бы он более сдержан, если бы не моё признание? Не верю. Он по своей сути такой — жестокий, властный, без колебаний берущий своё. Стоит ли надеяться, что в постели он поведёт себя по-другому, будет нежным, как тот… предатель.

И всё же, сама виновата. Сама.

Гордо заявила, что опытная, что знала мужчину… А на деле? Что я знала? У меня был всего одни раз, с ним, с предателем...

Невыносимая тоска сжимает сердце. Привычная дурнота подкатывает к горлу. Ненавижу их обоих! Ненавижу и сгораю от стыда и собственного бессилия.

И телесная боль — ничто. Настоящий ад полыхает внутри. Растоптанная, преданная любовь жжёт душу калёным железом, выжигая дотла. Перед глазами навязчивым видением стоит лицо Ратибора — спокойное, равнодушное, когда он отдаёт меня первому попавшемуся воину. Как он мог после того, что было? За что?

Несправедливость происходящего и обида раздирают изнутри не позволяя успокоиться, не давая ни секунды передышки.

Рядом сопит Яробор. Спит спокойным сном победителя. Тяжёлая, мощная рука лежит у меня на пояснице. Сокол даже во сне сторожит свою добычу, чтобы не сбежала. Можно подумать, мне есть куда бежать. Я и в своём-то мире была безвольной куклой, а здесь и подавно.

Мне страшно лежать вот так в темноте. И присутствие Яробора лишь усиливает тревогу, а вовсе не успокаивает. Большой дом живёт своей непривычной и оттого пугающей жизнью. Большие дубовые брёвна, из которых сложены стены, тихонько потрескиваю, будто кто-то стучит по ним снаружи. Шорохи и звуки доносятся со всех сторон. Кажется, терем недовольно ворочается, пытаясь выжить чужачку, явившуюся без спроса.

Из углов выползают длинные, уродливые тени. За слюдяным окном жалобно, по-птичьи завывает ночной ветер, блуждая среди высоких крыш и частокола. Где-то внизу, на дворе, глухо гремит цепь, и протяжно, тоскливо воет сторожевой пёс. Его вой подхватывает другой, а за ним и третий, уводя этот пугающий звук в сторону чёрного леса.

Мурашки ползут по телу, но лежать вот так и размазывать слёзы — невыносимо. Дурнота, от осознания своего бессилия и ничтожества, накатывает волнами. Мне не нравится запах терема. Травы, что развешаны для защиты от злых духов, воск, пыль пуховых перин, терпкий мужской дух моего новоявленного мужа, всё это забивает нос, не позволяет нормально вдохнуть. Кажется, ещё немного и задохнусь. Нужно открыть окно и впустить в комнату свежего воздуха.

Аккуратно, едва дыша, перекладываю тяжёлую руку Яробора на покрывало. Замираю прислушиваясь. Он лишь глухо мычит во сне, но не просыпается. Выдыхаю. Я не хочу, чтобы он проснулся, касался меня или что-то говорил. Я не вынесу, мне нужно время, чтобы смириться, принять свою участь.