Книга Фол последней надежды, страница 26 – Юля Артеева

Кажется, мы еще никогда не были на этой ступени взаимоотношений. Что-то новое и, несомненно, интересное происходит. И даже если завтра мы вернемся в старую колею, я навсегда запомню этот вечер.

— Почему?

— Гелик, я уже говорил, что ты как бульдог?

— Кажется, что-то подобное я слышала, — саркастично изгибаю губы.

Ваня невесело усмехается:

— Ну зачем ты спрашиваешь. Должна же понимать.

— Просто кажется, что если ты скажешь это вслух, то станет как-то полегче.

— Окей. Мне тоже грустно. Довольна?

— Очень, — тяну я с улыбкой, — стало легче?

— Нифига.

— Слушай, я тебя понимаю, Вань, — я не так часто называю его по имени, поэтому сначала как будто пугаюсь этого звука из собственного рта, и чуть притормаживаю, — но…Но…

— Но? — передразнивает он меня.

— Но я не совсем понимаю, это правда так серьезно? Разве ты не можешь восстановиться и играть дальше?

Громов обводит указательным пальцем по краю своего бокала и морщится:

— Выходит, что не могу. У меня времени до семнадцати лет. Дальше выпуск из академии футбола и отсутствие серьезных перспектив. К тому же, у меня есть договоренность с отцом.

Тут он замолкает и делает несколько больших глотков. Я смотрю за тем, как движется его кадык, и думаю о том, что даже это выглядит красиво. Когда Бо станет видеографом или оператором, я слишком невнимательно слушала его полив про обучение, он сможет снять это эффектно.

Я насильно возвращаю себя в реальность. За маленький липкий столик странного бара.

Говорю:

— Договоренность? Какая?

— Если до семнадцати у меня не будет значимого результата, я завязываю с футболом и поступаю в универ.

— На юриста?

— С чего ты взяла? Об этом речи не было.

Я смущаюсь:

— Да просто выбрала самую популярную профессию. Имела в виду, что Вадим Антонович хочет для тебя какой-то нормальной работы? В общепринятом смысле.

— Да. Да, ты права. Юрист, врач, программист, хоть адвокат дьявола, только бы не футболист.

По лицу вижу, что Ваня храбрится, но ему действительно больно. Моя запредельная эмпатия к этому парню бьет меня в темечко. Все тело отзывается сочувственной печалью.

Чтобы протолкнуть горький комок ниже по пищеводу, пью свою вишневое пиво. Теперь оно с привкусом горькой откровенности.

Наконец говорю:

— Он ведь сам агент? Футбол его кормит, он им живет.

— И потому считает гнилым бизнесом.

— Вау. То есть, я вроде слышала что-то такое от него на наших семейных сборищах, но не думала, что он говорит об этом настолько серьезно.

— Более чем, — Ваня растирает ладонями лицо и поднимает на меня болезненный взгляд, — думаешь, классно иметь отца, успешного футбольного агента, одного из лучших? Который начисто игнорирует сына футболиста? Разве это не значит, что он считает его абсолютно бесперспективным? Он не просто мне не помогает. Он мне мешает.

Он говорит так горько, что я поддаюсь порыву и накрываю его ладонь своей. Ободряюще сжимаю пальцы. Несмелой улыбкой встречаю его вопросительный взгляд. Хочу дать понять, что я рядом, что я в его команде.

Запальчиво говорю:

— У тебя все получится. Ты офигенный футболист, Вань.

— Кажется, это вишневое слишком крепкое для тебя, — отшучивается он, но руку не убирает.

Тогда я позволяю себе еще секунду этой внезапной близости, а потом резко вскидываю ладони в воздух и смеюсь: