Книга Фол последней надежды, страница 39 – Юля Артеева

С тех пор папа ни разу не сделал нам замечание по поводу спальных мест.

Сглатываю комок в горле, глядя на спящего брата.

Мы друг за другом смотрим, мам.

Тихо вылезаю из-под одеяла, отключаю будильник, который, как обычно, опередила. На цыпочках иду в ванную, хотя Бо не проснулся бы и от пушечного выстрела. Мою голову, потому что вчера мне было, конечно, не до того. Пока стою, уперевшись подбородком в грудь, смотрю за водой, которая стекает по моему телу. Стройная же! Конечно, претензии к фигуре у меня есть, как и у всякого подростка, но в целом я знаю, что выгляжу хорошо. И почему тогда чертов Громов столько лет этого не замечает?

Ехидный голос подсознания подсказывает: «может быть, потому что за оверсайз футболками и драными джинсами невозможно это разглядеть?».

Я сердито намыливаю голову. Ответить мне нечего.

Сушусь, укладываюсь, крашусь, все делаю на автомате. Не сдержавшись, над одним веком клею три стразы, продолжая яркую стрелку. Все эти блестки и камушки в макияже — моя слабость.

Потом выхожу и на пороге спальни радостно гаркаю:

— Подъем, брат!

Бо вздрагивает и зарывается глубже в одеяло:

— Просил же не орать по утрам.

— Так иначе ты не просыпаешься. Вставай, я завтрак сделаю. Омлет, яичница, бутерброды?

Знаю, что разговоры о еде и необходимость выбирать обычно его бодрят.

Он неразборчиво мычит, ерзает под одеялом и наконец выдает:

— Омлет с помидорами.

— Будет сделано, мой господин, — ерничаю, орлиным глазом следя за тем, чтобы он все-таки поднялся.

Бо садится и недовольно хмурится, как будто это я виновата в том, что утро вообще наступило. Говорит:

— И бутерброд тоже. С поджаренным хлебом.

— Окей.

Теперь можно не беспокоиться, он действительно проснулся. Уже на кухне, занимаясь едой, и прислушиваясь к перемещениям брата, я позволяю себе вспомнить вчерашний день. Рада ли я? Скорее напугана до чертиков. Мы с Ваней вчера точно стали ближе, но вдруг непробиваемый Громов уже пожалел об этом? Или, что еще хуже, не считает это чем-то важным.

Перекладываю омлет в тарелку и хмурюсь, глядя в окно. Солнце радостно подсвечивает кроны деревьев, которую я вижу с пятого этажа. Я почему-то не разделяю позитива этого теплого мая. Слишком сильно переживаю, что что-то может пойти не так.

В дверях появляется Бо, растирая голову полотенцем:

— Пахнет вкусно.

— Еще бы! — взмахиваю рукой с кулинарной лопаткой и отвешиваю брату карикатурный поклон. — Ведь это все для вас, милорд.

— Ой, знаешь, — отмахивает он, усаживаясь за стол и на ходу уплетая омлет.

Я улыбаюсь и включаю кофеварку, которую папа подарил нам на последний день рождения. Капсульная и маленькая, но я нежно ее люблю.

— Будешь кофе?

— Да, латте успеваешь сделать?

Давлю в себе желание вкинуть очередную шутку про «господина» и просто киваю.

Достаю капучинатор, заливаю молоко, ставлю на плиту. Мне даже нравится, что он у нас вот такой, в котором все нужно делать вручную, и взбивать пенку тоже. Короче, люблю кофе, как вы поняли. Только не сильно в нем разбираюсь. Как и во всем в этой жизни.

— Так ты вчера была с Громовым? — вдруг спрашивает Бо.

Вопрос почему-то удивляет. Хотя глупо, наверное, было ждать, что брат забудет о вчерашнем разговоре.

Проверяю температуру молока, зачерпнув его чайной ложечкой. Еще слишком холодное. Как сердце Вани.