Книга Фол последней надежды, страница 79 – Юля Артеева

Он упрямо молчит, и только спустя минуту выдает сдавленно:

— Ты со своим Громовым вообще про все забыла.

— Про все?

— Про учебу. Про Арину. Про меня.

В этот момент телефон в кармане моих джинсов вибрирует несколько раз подряд, оповещая о череде новых сообщений. Бо дергается и говорит:

— Гром пишет. Не посмотришь?

Меня снова душит неуместный смех. Я чуть наклоняю голову и утыкаюсь носом ему в загривок:

— Не посмотрю. Бо, я не пойму, ты ревнуешь?

— Бред.

Мне хочется сказать, что его нелепые обвинения — это бред. Но как-то чувствую, что не это ему сейчас нужно.

Поэтому я примирительно начинаю:

— Послушай, пожалуйста. Я тебя люблю, Бо. Ты — часть меня, а я — половинка тебя, и ничто в целой вселенной не способно это изменить. Мы с тобой вместе в этот мир пришли, вместе пройдем эту дорогу, и уходить, я уверена, тоже будем вместе. Кстати, если вдруг соберешься сделать это раньше меня, не вздумай, понял? Я тогда тоже умру, Богдан.

Брат рвано вдыхает и издает тихий смешок. Я откашливаюсь и перевожу дух, стараясь не расплакаться.

Продолжаю:

— Мы часто спорим и подкалываем друг друга, но я думала, ты знаешь, что ничто по-настоящему между нами не встанет. Кроме того, нам нужно понимать, что в нашей жизни появятся и другие люди, любовь, они будут отнимать наше время. И иногда, наверное, фокус внимания. Но это же нормально?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю точно, но мне так кажется. Тем ценнее будет наша с тобой связь и любовь, — я покрепче обнимаю его, — потому что так должно быть. Наши души навсегда повязаны, но тела у нас не случайно разные. Мы два отдельных человека. И, забрав на себя слишком много ролей друг для друга, нам пора ими поделиться с другими людьми.

К концу своего спонтанного монолога я понимаю, что плачу. Бо сегодня спит без футболки, так что слезы и тушь я размазываю прямо по его спине, задевая переносицей позвонки. Папа зря переживал за то, что мы часто ночуем вместе. Я ощущаю Бо не как мужчину, а действительно как часть своей души в другом теле.

Брат наконец разворачивается и порывисто меня обнимает, впечатывая носом в свою грудную клетку.

— Не реви, дурная.

— А чего ты обижаешься и ведешь себя как придурок? — бормочу сбивчиво.

— Прости.

Какое-то время мы молчим, просто напитываясь теплом друг друга. И Бо повторяет:

— Прости меня. Я правда ревную. Пока Гром на тебя не смотрел, эта история выглядела для меня безопасно.

— Чего?

— Ты всегда так его любила, у меня сердце щемило от твоих страданий, от того, как ты на него смотришь. Но еще я боялся, что если он когда-то поймет, какая ты замечательная, то… не знаю, сможет забрать тебя. Разве может остаться хоть какой-то ресурс для брата, когда ты так смотришь на другого мужчину?

Я снова всхлипываю и чувствую, как горячие слезы жгут веки:

— Ты идиот, никогда так не говори, понял?! Никогда.

Для верности бью его кулаком в плечо. Бо ойкает и смеется, разбивая атмосферу напряжения между нами:

— Ну вот, узнаю свою боевую Энж.

— Могу еще в нос заехать, чтобы ты ни с кем меня не перепутал.

Через паузу он снова начинает говорить, и в голосе я уже не слышу веселья, только знакомую твердость:

— Я тоже тебя люблю. Повел себя как дурак, но рад, что этим вытащил из тебя такие прекрасные слова. Все, иди к себе. Мы же два разных человека.