Книга Ищу Деда Мороза, страница 24 – Любовь Перуница

Она извивается подо мной, её пальцы впиваются в мои плечи, ноги обвивают бёдра. В её глазах нет ни капли стыда или нерешительности. Это безумно возбуждает, затрагивает давно забытые струны, на которых так давно никто не играл.

— Кирилл… — её голос срывается на полуслове, когда моя рука скользит между её ног. — Молчи, — приказываю я, и она послушно кусает губу, закатывая глаза. Это подчинение — самое порочное, что я когда-либо видел.

Мозг, отключивший рациональную часть, вдруг выдаёт логичную мысль. Декабрь. Мороз. Гололёд. Её тело дрожит, но не от холода. Нужно добавить переменную. Хочу повысить градус.

Отрываюсь от неё на секунду, тянусь к ящику тумбочки, который не открывал, кажется, сто лет. Она смотрит на меня широкими, непонимающими глазами, её грудь тяжело вздымается. — Что ты…?

Вытаскиваю маленькую чёрную коробочку, завёрнутую в плёнку. Подарок от товарищей из клуба кактусистов на тридцатилетие. Глупая шутка. «Для твоего личного кактуса, Кирилл», — приклеили записку. Я тогда фыркнул и засунул это в самый дальний угол. Как удачно, что этот дальний угол оказался сейчас так близко.

Разрываю плёнку. Достаю предмет. Он силиконовый, тёплый уже от прикосновения моих пальцев, нелепой формы — кактус без колючек, с округлой вибрирующей верхушкой, анатомически напоминающей мужской член.

Ксюша замирает, потом её губы растягиваются в медленной, хищной улыбке. — Ох уж эти ваши кактусы, — выдыхает она. — Всегда с сюрпризом. — Эксперимент требует контроля над всеми параметрами, — говорю я, включая прибор. Он гудит в моей ладони тихим, настойчивым жужжанием. — Температура. Вибрация. Скорость. — Медленно вожу по ней игрушкой, касаясь разных интересных мест.

Нет, Лазарева, ты сегодня усвоишь материал полностью.

Я касаюсь им её внутренней стороны бедра, и она вздрагивает. Провожу выше. Её дыхание сбивается. Когда я нахожу нужную точку, её тело выгибается, как лук, а из горла вырывается длинный, бессвязный звук, в котором смешались шок, протест и чистейшее наслаждение. Я наблюдаю, как её сознание отключается, захлёстываемое волнами ощущений. Это прекрасно. Это беспорядочно. Это — полная противоположность всему, что я ценю. И я хочу этого больше всего на свете.

Ксюша мечется по кровати. Пальцы сжимают простынь. Это игра. Я довожу её до грани, отстраняюсь, переключаясь на красивую грудь. Потом снова, и так по кругу, пока на последней итерации не замечаю, как она требовательно стонет, приподнимая таз, напрягая уже дрожащие бёдра.

Натягиваю презерватив и продолжаю свои блудливые игры. Не отрывая «кактус» от Ксении, вхожу в неё под наш совместный стон. Да, детка, я тоже этого очень долго ждал.

Жужжание прибора сливается с её учащённым дыханием и моим собственным. Я вхожу в неё снова, и на этот раз её внутренние мышцы сжимаются с такой силой, что у меня темнеет в глазах. Эксперимент вышел из-под контроля. Переменные смешались. Мы больше не исследователь и объект. Мы — одно целое, взрывающееся в тихой, душной комнате под меланхоличный джаз.

* * *

Сознание возвращается обрывочно. Я лежу на спине, а рядом — тёплый, мягкий человек, который является Ксюшей. Её голова на моём плече, рука раскинута у меня на груди. Мы спим, должно быть, минут двадцать. Не больше.

Она шевелится, её нога непроизвольно закидывается поверх моей. — Ммм… — бормочет она. — Кактус… дикий… Я фыркаю. Даже во сне она шутит.