Книга Ищу Деда Мороза, страница 37 – Любовь Перуница

— Мишура на посохе отвалилась.

— Склеим скотчем. Держи.

— Спасибо.

Я не могу понять, что у неё на уме. Раньше её мысли читались как открытая книга. Яркие, иногда истеричные заголовки неоновой бегущей строкой отражались на лбу. Сейчас книга захлопнута, а бегущая строка залита сплошным цветом. Она задумчива, чуть отстранённа, как будто часть её уже ушла отсюда, в какое-то будущее, куда мне нет пути. И мне жаль, ведь мои планы были другими.

Но и я, аналитик, мастер расчётов, тоже не уверен в себе. Всё, что хотел сказать, все тщательно выверенные (в уме) речи о долге, о будущем, о том, чтобы забрать её вещи и просто поселить у себя — рассыпаются в прах при одной мысли о том, чтобы начать.

Банальный, идиотский страх переменной, которая не поддаётся вычислению. Страх её отказа. Страх перевести интрижку в отношения — уровень взаимодействия с женщиной, к которому я не привык.

Мы так и не вернулись к вопросу оплаты. Я давно решил, что долг аннулирован. Он был погашен в ту секунду, когда я выгнал Макса из её квартиры, или когда она пела в «Лукоморье», или когда мы стояли под салютами.

Но сказать об этом вслух… Это значит признать, что всё это было не про деньги. А про что? Признаться в этом — сделать шаг в неизвестность.

Она поправляет парик перед крошечным зеркальцем. Я смотрю на её отражение.

— Машину сегодня можно забирать, — говорит Ксюша, и голос звучит неожиданно громко в тишине. — Звонил сервис. Вмятина оказалась несерьёзной, выправили. Фара была в наличии.

Замираю, прислушиваясь к себе. Потом медленно киваю.

— Хорошо. Спасибо, что сказала. Я тебя отвезу, если хочешь.

— Не надо. Я сама. На такси.

«На такси». Эти два слова отрезают последнюю формальную нить, что нас связывала — мою машину, её машину, наш первый конфликт. Всё исправлено. Баланс восстановлен. Система вернулась в равновесие.

Музыка за стеной меняет ритм. Наш выход. Мы входим в зал на автопилоте. Улыбки, шутки, хороводы. Мы отработанный дуэт, идеально синхронизированный механизм.

Дети смеются. Мы блестяще отрабатываем свой последний номер. Но внутри у меня — пустота. Я ловлю себя на мысли, что смотрю на неё как на музейный экспонат: вот так она машет рукой, вот так закидывает голову, смеясь. Запоминаю. Стараюсь запечатлеть каждую деталь. На всякий случай.

Всё заканчивается. Мы молча складываем костюмы в сумки. Сдаём помещение. Выходим на морозный воздух раннего январского вечера. Сумерки. Фонари уже зажглись. Снег хрустит под ногами.

— Ну… — начинает она и замолкает, глядя куда-то мимо меня.

— Да, — говорю я, потому что больше не могу выносить эту паузу. — На этом всё?

Она смотрит на меня наконец. В её глазах что-то мелькает — боль, сомнение, недосказанность. Но она лишь снова кивает.

— Кажется, да. Контракт выполнен. Машина починена.

— Да, — повторяю я. Мозг лихорадочно ищет хоть какую-то лазейку, хоть одну переменную, которую можно было бы ввести в уравнение, чтобы оно не заканчивалось.

— Ты… звони, если понадобится помощь, — вырывается у меня. Ощущаю себя глупо и беспомощно.

— И ты, — тут же отвечает она, и в её голосе слышится знакомая наигранная легкость.

Ещё пауза. Она кажется вечностью.

— Спасибо тебе, Кирилл, — говорит она тихо, искренне. — За всё.

— Не за что, — бормочу я.

За всё. За то, что вломился в твою жизнь как снежный ком. За то, что довёл до слёз. За то, что полюбил тебя, чёрт возьми, и теперь не знаю, как с этим жить.