Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 330 – Дэниел Абрахам

— Это как понимать?

— Ты стал хаем Мати. Да, знаю, дело еще не сделано, но в той комнате ты говорил не как младший посыльный Дома Сиянти или рыбак с Восточных островов. Ты говорил как хай Мати.

Ота вздохнул и, поднеся ее руку к губам, поцеловал запястье.

— Пожалуй, ты права, – сказал он. – Но знаешь, я об этом никогда не мечтал. Мне для счастья вполне хватило бы твоего постоялого двора.

— Уверена, боги примут это к рассмотрению, – сказала Киян. – Они ведь так добры и всегда стараются подарить нам жизнь, о которой мы мечтаем.

Ота усмехнулся и потянул ее к себе. Она легла рядом, и он стал с нежностью поглаживать ее живот, в котором зародилась новая крошечная жизнь.

Киян удивленно приподняла брови и склонила голову набок:

— Ты какой-то грустный. В чем дело, Итани?

— Нет, любимая, – ответил Ота. – Я не грущу. Мне страшно.

— Страшно возвращаться в город?

— Страшно, что нас раскроют, – ответил он и, чуть помолчав, добавил: – А еще меня страшит предстоящий разговор с Маати.

Семай сидел на подушке, у него болела спина, мысли в голове путались. Рядом застыл в неподвижности Размягченный Камень. На возведенном у дальней, главной стены храма помосте, где ее могли видеть все присутствующие, восседала, опустив глаза, Идаан, в ярко-розовых и голубых одеждах невесты.

Семаю казалось, что их разделяет не только расстояние между стенами храма, а целый год пути.

Для такого события народу здесь было ничтожно мало – женщины и вторые сыновья из благородных семейств. Где-то в городе уже собрался Совет, и, разумеется, все его участники в храм не явились. Если бы можно было выбирать, те, кто в храме, предпочли бы глазеть на то, как выступают и спорят мужчины, решающие важные для жителей политические вопросы, а не на то, как осиротевшая девица с прекрасной родословной сочетается браком с сыном главы не самого влиятельного семейства.

Юный поэт не отрываясь смотрел на Идаан, мечтая о том, чтобы подведенные черной тушью глаза обратились к нему, а накрашенные ярко-алые губы изогнулись в улыбке.

Зазвенели кимвалы, и появились распевающие ритуальные песнопения жрецы в золотых и серебристых мантиях с вышитыми черными нитями символами хаоса и порядка. От постепенно набирающих силу голосов, казалось, даже стены храма начали звенеть.

Семай вцепился в подушку; он не мог на это смотреть и не мог отвести глаза.

Один жрец, лысый старик с жидкой бороденкой, остановился за спиной Идаан, там, где должен был стоять ее отец или кто-нибудь из братьев.

Верховный жрец занял место в конце помоста, медленно поднял руки с обращенными к храму ладонями, словно хотел заключить всех присутствующих в объятия, и заговорил на языке Старой Империи, которого в храме никто, кроме Семая, не понимал.

— Эйян то нойот баа, дон салаа хай дан умсалаа.

Воля богов неизменна – жена всегда будет служить мужу.

Древний язык – древние мысли. Семай позволил словам ритуала, которые славились не значением своим, а ритмом, накрыть его с головой. Смежив веки, он говорил себе, что не тонет. Сосредоточился на дыхании и смог хотя бы внешне обрести спокойствие. Будто со стороны наблюдал, как в душе корчатся печаль, гнев и ревность.

Потом открыл глаза и увидел, что андат устремил на него пустой, совершенно ничего не выражающий взгляд.