Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 361 – Дэниел Абрахам

Когда Маати возвращался в Мати, стояла зима.

Дни были короткими и морозными, небо часто до самого горизонта наглухо заволакивали белесые облака. О дорогах можно было забыть – снег укрыл и их, и реку, и поля.

Ездовые собаки бежали по ледяному покрову, куда направлял их погонщик. Маати сидел в санях с навощенными полозьями. Он поглубже надвинул капюшон и плотно его завязал, чтобы вдыхаемый воздух успевал немного согреться, а кисти рук спрятал в рукавах. Перед поездкой его предупредили, что самое опасное – это потеть. Когда на тебе влажные одежды, это не намного полезнее, чем бег нагишом по снежным заносам. Поэтому он решил не рисковать.

Погонщик останавливался на каждом постоялом дворе и в каждом селении. Маати знал, что эти селения построены местными фермерами и купцами с тем расчетом, чтобы от одного до другого было не больше дня пути, даже в Ночь свечей, когда темнота в три раза дольше света. Поднимаясь по наклонным скатам к снежным дверям, он понимал, насколько мудрым было это решение. Ночевка под открытым небом в северную зиму, может, и не убьет того, кто родился и вырос в здешних краях, кто умеет вырыть в снегу убежище и согреть воздух в нем так, чтобы самому не промокнуть. А вот Маати точно не пережил бы такую ночь, и поэтому он всегда следил за тем, чтобы погонщик и собаки были хорошо накормлены и обогреты.

И тем не менее, укладываясь спать под грудой одеял в окружении собак, Маати часто ловил себя на том, что холод изнурил его, как целый день тяжелой работы.

Поездка, которая летом заняла бы несколько недель, теперь началась еще до Ночи свечей, а закончиться должна была ближе к оттепели. Дни перетекали один в другой: слепящая бескрайняя белизна, а за ней тесная темнота, и так снова и снова, и Маати порой казалось, что он путешествует во сне и может в любой момент проснуться.

Когда наконец вдалеке показались башни Мати, черные штрихи на белом пергаменте, он с трудом смог в это поверить.

К этому времени Маати потерял счет дням, он уже не понимал, едет ли целую вечность или только что отправился в путь.

Когда подъехали ближе, Маати, несмотря на кусачий мороз, развязал капюшон, чтобы лучше видеть башни, которые начали обретать форму.

Он и не заметил, как пересек реку, ведь мост был неотличим от любого снежного заноса. Но очень скоро они въехали в город.

Дома из-за накопившегося за зиму снега казались ниже. По пути встречались другие упряжки с повизгивающими собаками. На санях перевозили ящики с рудой и самые разные товары; в студеную зиму на улицах Мати не прекращалась жизнь. Маати видел даже торговцев, которые по протоптанным тропинкам перемещались от дома к дому, для удобства обвязав башмаки сетями из кожаных ремней.

Он слышал громкие голоса горожан, и лай собак, и приглушенный скрип цепей, и стук подъемного моста о стену башни.

Этот город не имел ничего общего с тем, который знал Маати, но и в нем была своя красота. Мрачная красота и беспощадное небо над ней. Но Маати мог представить, как иной горожанин хвалится, что устроил себе здесь вполне достойную жизнь.

И только медные купола над кузнями не были покрыты снегом – огонь в горнах не склонялся даже перед самой суровой зимой.

Дорогу к дворцу хая Мати погонщик выбрал по землям, прежде принадлежавшим семейству Ваунеги. Из-под снега, словно обломки зубов, выступали обрушившиеся стены. Маати даже показалось, что в некоторых местах на камне сохранились пятна копоти. Трупы, конечно, давно убрали. Дом Ваунеги пал. Оставшиеся в живых рассеялись по миру; если хватит ума, они уже никому не откроют свое настоящее имя.