Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 76 – Дэниел Абрахам

Все вокруг было знакомо, как собственная постель или запах моря, однако же рядом с Маати многое изменилось. Почти треть жизни Ота провел в Сарайкете. Выучил изгибы его улиц, узнал, каким огнедержцам стоит доверять, а каких можно купить, какие чайные обслуживают всех без разбора, а какие приберегают лучшее для знатных гостей. А еще он определил свое место в этом мире и не вспоминал о нем, как не вспоминал, что дышит. Только с Маати было иначе.

Мальчик дал ему взглянуть на мир по-новому, будто в первый раз. На город, на улицы, на Лиат, на себя. Особенно на себя. Теперь то, что казалось ему мерилом успеха – знать город, оставаясь незаметным, – стало пресным, пустым. И как он раньше этого не сознавал?

Вдобавок в голове роились воспоминания – бессвязные обрывки детства и дошкольной поры, которые он считал забытыми. Было в них лицо с темными волосами и бородой – отцовское, наверное; женщина, которая пела и купала его, поднимая одной рукой. Ота не помнил, кем она ему доводилась: матерью, сестрой или нянькой. Но еще были огонь в очаге и медная ванна-бочка, на которую он ребенком смотрел с восторгом и любопытством.

В мелькании дней и ночей ему на память стали приходить другие смутные образы. Он вспомнил, как мать незаметно от отца сунула ему в вещи тряпичного зайца. Как мальчик постарше – брат, должно быть, – кричал, что нечестно отправлять Оту из дому, а он при этом чувствовал себя виноватым за возникшую ссору. Вспомнил имя Ойин Фрей и старика с длинной седой бородой, что стучал в барабан и пел, но так ли его звали и кем он был, осталось тайной.

Трудно было сказать, какие из воспоминаний правдивы, а какие он сочинил сам. Интересно, думал Ота, если вернуться в те края, далеко на север, поведут ли его эти призраки по давно забытым тропам – например, из детской до кухни, а оттуда к подземному ходу – или запутают, подобно болотным огням?

Вспоминал он и школу – косой взгляд Тахи-кво, свист лакированной розги… Все это Ота гнал из памяти. Гнал мальчишку, что терпел боль и унижение, и бежал сам точно одержимый. Мучимый тем, кем он мог быть и не стал.

— Кажется, я тебя расстроил, Ота-кво, – тихо вымолвил Маати.

Ота обернулся, вопросительно сложив руки. Маати наморщил лоб и потупился.

— Ты молчал всю дорогу от чайной, – пояснил он. – Если я вел себя бестактно…

Ота рассмеялся, чем отчасти его успокоил. Повинуясь порыву, старший юноша обнял Маати за плечи, как друг или брат.

— Прости. Похоже, у меня так со всеми в последние дни. Нет, Маати-кя, я не расстроился. Просто ты заставил меня задуматься, а я отвык. Да и признаться, устал страшно.

— Можешь переночевать у поэта, если не хочешь в барак. Там, на нижнем этаже, есть отличная кушетка…

— Нет, – ответил Ота. – Если лишу Мухатию-тя повода выбранить меня утром, к полудню он просто взбеленится.

Маати изобразил понимание с оттенком печали и тоже обнял Оту за плечи. Так они и пошли дальше, то шутя, то грустя о былом – совсем как вчера. Маати уже лучше находил дорогу в городе, и, хотя путь он выбрал не самый короткий, Ота позволил ему вести себя. Приближаясь к статуе императора Атами у перекрестка трех дорог, он думал, каково было бы иметь младшего брата.

— Ота, – окликнул Маати, внезапно замедляя шаг. – Гляди-ка: знакомый тип. Вон тот, в накидке.