Книга Волны и джунгли, страница 228 – Джин Родман Вулф

— А рана?

Я, опасаясь, что рана в боку снова кровит и пачкает ризы, поспешно опустил взгляд.

— Что, и там? Я-то о глазе…

(Надо бы раздобыть где-нибудь хоть тряпку да повязать ею глаз, на манер Свина.)

— Прошу прощения, – заметив, как я переменился в лице, продолжил Инклито. – Сам знаю, приятного в этаких напоминаниях мало.

Собственное его лицо – широкое, прямоугольное – также обезображено, но какой-то кожной болезнью. Не из тех лиц, что привлекают женщин, однако мужество, честность, сила и разум отражены на нем весьма явственно. Сейчас, дожидаясь его, пригласившего меня к ужину, я не знаю о нем почти ничего, но, судя по увиденному и услышанному, полагаю, что человек этот долгое время нес на плечах груз немалой ответственности и спрашивал с самого себя куда строже, чем с остальных.

Проболтали мы, вызывая друг друга на откровенность, около часа, а то и больше. По-моему, излагать всего сказанного здесь не стоит. О себе я старался без надобности не распространяться, поскольку не желал рассказывать, как бездарно провалил порученное мне дело. Инклито держался не менее скромно – очевидно, поскольку терпеть не мог похвальбы.

— Пока ты здесь, у нас, – с улыбкой сообщил он, – придется всякий раз, как пойдешь помочиться, обо мне вспоминать. Клоаки-то наши сточные… они, понимаешь, мои.

— То есть? Ты изобрел их?

— Начертил кое-что. Построить – построили, да неудачно, – хмыкнув, признался он. – Пришлось мои чертежи в клочья порвать и все копать заново.

Похоже, кроме этого, он имел офицерский чин.

— Вот ты пешком к нам пришел, – продолжил он, вспомнив услышанное от меня в начале беседы, – а ужинать нынче вечером где собираешься?

— Вряд ли я… Орев, да помолчи же! Словом, никаких планов на сей счет я пока что не строил.

Инклито вновь хмыкнул.

— Думаешь, я в свои клоаки на ужин тебя приглашу? Стало быть, у меня. Дома. В семь. Пойдет? Сможешь к семи прибыть?

Я ответил, что с радостью прибуду к семи, если он объяснит куда.

— Путь к нам вообще-то неблизкий. Я тебя сам отвезу. Ты где остановился?

«Остановиться» казалось выражением достаточно неопределенным, чтоб, не греша против истины, слегка расширить его смысл, и я, припомнив название нужной улочки, объяснил, что «остановился» в лавке, где меня снабдили бумагой.

— А, знаю, знаю. Выходит, Аттено тебя приютил?

— В общем, да… надеюсь, не выгонит.

Инклито расхохотался. Добродушный громкий смех его оказался весьма приятен на слух.

— Выгонит – покажу тебе мои клоаки. Никакой сырости – ночуй на здоровье! Заберу тебя в шесть, идет? Оттуда, где ты остановился.

Посему я и здесь. Шести еще нет, но заняться мне все равно нечем, а хозяин лавки весьма любезно позволил мне писать, усевшись возле окна. Полагаю, таким образом я служу ему чем-то вроде живой вывески, привлекающей покупателей. Вновь подметя полы, раз уже подметенные в обмен на десть писчей бумаги, я смахнул отовсюду пыль и разложил поаккуратнее кое-какие мелочи на полках. Работа, знакомая с детства… Я бы и перья пучками связал, как в отцовской лавке, если б хозяин не успел увязать весь наличный запас сам.

Вот бы нам брать за нашу бумагу столько же, сколько он берет за свою! Мы с Крапивой озолотились бы.

Рассказ Инклито о местных сточных клоаках пробудил в памяти весьма неприятные воспоминания о громадной клоаке на Зеленом, под Градом Ингуми. Если уж составлять хронику собственных злоключений (чем я, похоже, и занят), без этого, самого жуткого, в ней не обойтись никак.