Книга Волны и джунгли, страница 386 – Джин Родман Вулф

— Вот все, что у меня есть, – сказал я ему, подняв хлеб и бутылку над головой, показывая то и другое низким серым тучам. – Кланяюсь тебе сими скромными яствами и всем сердцем надеюсь, что ты не побрезгуешь разделить их со мной и моей живностью.

Разломив хлеб надвое, я положил половину лепешки на алтарь, полил вином и велел Ореву не трогать ее. Затем, слегка смочив вином еще кусочек, угостил им Орева, еще один кусочек сжевал сам, как следует приложился к бутылке, закупорил горлышко пробкой и убрал остатки хлеба в кошель.

Тут-то он и сошел ко мне, встал за моею спиной на вершине холма.

Вот незадача: готовился к описанию этой встречи с тех самых пор, как начал писать, а сейчас, когда время пришло, бессловеснее собственного коня!

Я знал: он здесь, стоит лишь обернуться, и я его увижу.

Знал я и о том, что оборачиваться нельзя, не позволено, что сей акт ослушания, хоть и будет прощен, не останется без последствий.

Прервал работу, чтоб поразмыслить, прогуливаясь вокруг лагеря. Орев в отлучке – умчался на поиски пропитания.

— Птичка – охотиться, – сообщил он, а я тут же вспомнил о Крайте, всякий раз улетавшем с лодки, после того как мы со Взморник уляжемся спать.

Оба дюко спят. Спит рядовой Куойо, и генерал Морелло, и кучер Инклито, и остальные штурмовики. Один только полковник Терцо, не успевший уснуть, со страхом взглянул на меня и поспешил притвориться спящим.

Однако все это неважно.

По-моему, рассказать тебе следует вот о чем, хотя рассказ и выйдет изрядно неточным. Явление Иносущего открыло мне иной, еще один круговорот. Не отдаленный, подобно Зеленому или Круговороту Длинного Солнца, где мы с тобой родились и выросли, но круговорот, существующий в той же мере, что и этот, здесь и сейчас, незримо окружающий нас в любую минуту. Многие скажут: его, дескать, не существует, но сие почти полностью противоположно истине. Истина в том, что сущее здесь, в этом круговороте, не существует по меркам того.

Представь себе картину. Помнишь чудесные полотна во Дворце Кальда? Помнишь, как мы с тобой шли анфиладами безлюдных комнат, сдергивая со всего вокруг запыленные покрывала, в изумлении таращась на богатую обстановку – особенно на картины? Помнишь, наверняка помнишь!

Так вот, Крапива, мы с тобой и сейчас там, во дворце, подобно Шелку с Гиацинт, по сию пору стоящим на коленях возле пруда в гостинице «У Горностая».

Одна из тех картин изображала чем-то встревоженного человека, что-то пишущего за крохотным столиком, и его жену, вышивающую на пяльцах, – помнишь такую? Подумай: существовал ли в действительности тот человек?

Да, на картине, вне всяких сомнений, существовал. В противном случае мы увидели бы на ней лишь юную, изрядно огорченную чем-то девушку, вышивающую в одиночестве.

Точно так же и с нами. Холм, на вершине которого я отыскал алтарь, действительно существовал – в круговороте, который мы столь часто склонны полагать единственно существующим, однако реален он не более чем столик на том полотне, и я сознавал, чувствовал это все время, пока Иносущий пребывал рядом.

Впрочем, нет, сознаю я сие и сейчас, а в то время… как бы тут лучше выразиться… считай, видел собственными глазами.

Теперь вообрази себе человека, разглядывающего картину и полагающего нарисованное настоящим. Вот на стене нарисована отворенная дверь, а за нею – соседняя комната, а в комнате стоит, плачет оборванный мальчуган. Идет он к ребенку, чтобы утешить его, останавливается, протягивает вперед руку, и пальцы его касаются разрисованной штукатурки. То же самое в присутствии Иносущего почувствовал и я. Коснулся пальцами штукатурки, и иллюзия утратила надо мною всякую власть.