Книга Солнце и Замок, страница 156 – Джин Родман Вулф

— Жди здесь, – велел хилиарх. – Монарх удостоит тебя разговора. А когда выйдешь, не…

— Освободить его, – донеслось из-за занавеси.

Язык говорящего изрядно заплетался от выпитого вина, однако голос оказался знакомым.

— Слушаю и повинуюсь!

Хилиарх вытянулся в струнку и вместе с гвардейцами отсалютовал занавеси. На миг все мы замерли без движения, словно статуи.

Не получив из-за занавеси никаких иных указаний, вентнер освободил мои руки.

— Когда выйдешь отсюда, – шепнул мне хилиарх, – не вздумай хоть словом обмолвиться о том, что видел и слышал, иначе умрешь.

— Ошибаешься, – возразил я, – умереть предстоит тебе.

Глаза хилиарха потемнели от внезапного страха, однако, резонно рассудив, что на глазах у незримого монарха он не осмелится отдать вентнеру приказ вновь ударить меня, я нисколько не ошибся. На протяжении вздоха мы молча взирали один на другого – убийца и жертва, с какой стороны ни взгляни.

— Кру-у… гом! – рявкнул вентнер.

Преторианцы слаженно развернулись к занавеси спиной. Удостоверившись, что заглянуть за раздвинутую занавесь ни одному из них не удастся, хилиарх велел мне:

— Ступай туда.

Кивнув, я подошел к занавеси, раздвинул в стороны роскошный даже на ощупь малиново-алый, тканный в три нити шелк и, обнаружив за ним те самые лица, которые ожидал увидеть, поклонился их обладателю.

В ответ на мой поклон человек о двух головах, вольготно раскинувшийся на кушетке за алой занавесью, приподнял чашу.

— Вижу, ты знаешь, к кому пришел, – сказала левая голова.

— Да. Ты – Тифон, – отвечал я, – монарх, единовластный, как сам полагаешь, правитель сего злосчастного мира, а также множества прочих. Однако кланяюсь я отнюдь не тебе, а своему благодетелю, Пиатону.

Могучей рукою, принадлежавшей совсем не ему, Тифон поднес чашу к губам. Взгляд, устремленный на меня поверх ее золотого ободка, казался взглядом ядовитой кайсаки, иначе зовущейся «желтой бородой».

— Выходит, ты знал Пиатона в прошлом?

Я покачал головой.

— Нет. Я познакомлюсь с ним в будущем.

Сделав изрядный глоток, Тифон поставил чашу на столик у изголовья.

— Стало быть, мне не солгали. Ты вправду полагаешь себя пророком.

— Сам я себя никогда таковым не считал, но, если хочешь – да, мне известно, что умрешь ты на этой самой кушетке. Тело твое, если тебе сие интересно, останется лежать здесь, среди ремней, в которых минула надобность, так как держать Пиатона в неволе более ни к чему, и всех этих устройств, больше не требующихся, чтобы насильно кормить его. Горные ветры иссушат отнятое у него тело, словно листву, ныне гибнущую совсем юной, и не одна эпоха этого мира промчится над ним, прежде чем мой приход вновь пробудит тебя к жизни.

Тифон расхохотался – в точности так же, как и при виде обнаженного мною «Терминус Эста».

— Боюсь, пророк из тебя неважный, но, кажется, скверный пророк куда забавнее истинного. Просто сказав, что после смерти – буде смерть моя когда-либо настанет, в чем я начинаю сомневаться – мне предстоит покоиться среди погребальных хлебов в черепной полости этого монумента, ты всего лишь напророчил бы то, что по силам предсказать любому ребенку. Нет, твои фантазии нравятся мне куда больше, и, может статься, ты мне еще пригодишься. Говорят, будто ты совершал поразительные исцеления. Наделен ли ты истинной силой?