Книга Меч и Цитадель, страница 142 – Джин Родман Вулф

— По-твоему, весь мир – война добра и зла? Разве тебе никогда не приходило в голову, что в мире не все так просто?

Действительно, подобных мыслей мне в голову прежде не приходило, и с ответом я не нашелся.

— Да, и, будь любезен, уж потерпи мою настоящую внешность. Не прими за обиду, но… позволь мне снять маску. Мы оба знаем, что это лишь маска, а в ней очень уж жарко. Бальдандерс ушел вперед и не увидит.

— Как пожелаешь, высокородный, – ответил я. – Но разве ты не объяснишь…

Неуловимым мановением руки, словно бы с облегчением, Фамулим сорвал маску. Лицо под нею оказалось не столько лицом, сколько одними глазами посреди сгустка гниющей плоти… однако Фамулим точно тем же движением избавился и от него. На сей раз моему взору открылся лик, исполненный той странной, безмятежной красоты, которой лучились резные лица ходячих статуй в садах Обители Абсолюта, но отличавшийся от них не меньше, чем лицо живой женщины отличается от ее прижизненной маски.

— Разве тебе, Севериан, – заговорила она, – никогда не приходило в голову, что под одной маской может оказаться еще одна? Но я, носящая две, обхожусь без третьей. Клянусь: больше меж нами нет никакой неправды. Коснись же, о государь… Коснись перстом моего лица.

Мне сделалось жутко, однако она, взяв меня за руку, поднесла ее к собственной щеке. На ощупь щека оказалась прохладной, однако живой, прямой противоположностью сухой и теплой ладони доктора.

— А все устрашающие, чудовищные маски на наших лицах – лишь маски твоих соседей, жителей Урд. Насекомое, минога, прокаженный при смерти… все они – твои братья, хотя и могут внушать отвращение.

Приближаясь к верхнему из этажей, мы то и дело шли по обугленным доскам, следам пожара, выгнавшего из дома Бальдандерса с его доктором. Как только я опустил руку, Фамулим снова надела маску.

— Зачем же вам это нужно? – спросил я.

— Чтоб ваш народ ненавидел нас всех и боялся. В противном случае – скажи, Севериан, сколь долго простонародье терпело бы власть из тех, что не от нас? Нет, мы не станем лишать вас собственной власти: разве Автарх не держится на Троне Феникса, защищая от нас род людской?

Тут я почувствовал себя, совсем как порою в горах, пробудившись от сна, сев, удивленно оглядевшись вокруг и увидев вместо пригрезившихся во сне стен кабинета мастера Палемона, или нашей трапезной, или дверей камер вдоль коридора, где я сижу за столом дежурного возле двери камеры Теклы, зеленое блюдце луны, пришпиленное к небу сосной, и хмурые, мрачные лики гор, увенчанных ломаными зубчатыми диадемами.

— Тогда зачем же ты показалась мне в настоящем облике? – только и смог спросить я.

— Понимаешь ли, ты нас еще увидишь, а мы тебя – больше нет. Боюсь, здесь наша дружба начинается и в то же время заканчивается. Считай это приветственным даром от навсегда уходящих друзей.

В это самое время доктор, идущий первым, настежь распахнул дверь, и перестук дождя превратился в грохот, а в мертвенный холод башни ворвался леденящий, однако исполненный жизни ветер снаружи. Чтобы протиснуться в проем двери, Бальдандерсу пришлось нагнуться и повернуться боком, и я замер, ошеломленный мыслью о том, что со временем он, несмотря на заботы доктора Талоса, не сможет пройти в нее вовсе – хочешь не хочешь, двери придется расширить, и лестницы, пожалуй, тоже: ведь, упав с лестницы, он разобьется наверняка. Тут я и понял, отчего в этой башне – его башне – такие высокие потолки и огромные комнаты, а разрешив эту загадку, задумался: каковы же выдолбленные в скале подземелья, где он держит взаперти изголодавшихся пленников?