Книга Тень и Коготь, страница 301 – Джин Родман Вулф

— Чего тебе?

Лицо выглянувшей из-за приотворившейся двери ведьмы возникло прямо перед глазами – разве что самую малость повыше. Одно из тех, выделяющихся особым своеобразием среди сотен тысяч лиц, которые мне когда-либо доводилось видеть, оно разом наводило на мысли о красоте и болезненности. Ведьма, которой принадлежало лицо, показалась мне древней старухой; лет двадцати от роду, а то и младше, она была невысока ростом и при том ходила, согнувшись, словно под конец долгой-долгой жизни. Миловидное, бескровное лицо ее вполне могло оказаться костяной маской, вышедшей из-под резца искусного ваятеля.

Не проронив ни слова, я показал ей письмо.

— Идем со мной, – велела она.

Именно этих слов я и боялся, и, прозвучав, они показались мне столь же неизбежными, как смена времен года.

Переступив порог, я вошел в башню, совсем непохожую на нашу. Наша, сооруженная из металлических плит, пригнанных так плотно, что за бессчетные сотни лет они, прикипев друг к дружке, срослись в единое целое, подавляла непроницаемостью, неприступностью, а на нижних ее этажах царила жаркая сырость. В Башне Ведьм прочным не выглядело ничто, и чаще всего внешнее впечатление вполне соответствовало действительности. Много позднее мастер Палемон объяснил мне, что эта башня гораздо древнее большинства прочих частей Цитадели, и во время ее постройки конструкция башен, по сути, являла собою имитацию человеческой физиологии, выполненную из неживых материалов – иными словами, стальные каркасы, костяки, обшитые «плотью» из куда менее прочных субстанций. Многие сотни лет каркас башни ржавел, распадался, и ныне постройка, которой он некогда придавал прочность, держится лишь потому, что с тех пор ее временами чинили, подлатывали по частям. Огромные залы отделяли один от другого стены немногим толще занавесей; полы, куда ни взгляни, покоробились, лестницы покосились, а перила и ограждения, казалось, готовы были остаться в ладони, стоит только за них ухватиться. Вдоль стен тянулась вязь мудреных гностических орнаментов, начертанных белым, зеленым и пурпурным мелом, однако мебели в башне почти не имелось, а холод стоял будто еще сильней, чем снаружи.

После подъема на полдюжины лестничных пролетов и еще по лесенке вроде трапа, связанной из неокоренных тонких стволов какого-то ароматного дерева, меня подвели к старухе, сидевшей в единственном на всю башню кресле (других я нигде не заметил), глядя сквозь нечто вроде стеклянной столешницы на нечто вроде рукотворного ландшафта, населенного безволосыми, мелкими, всяк на свой лад изувеченными зверьками. Я передал ей письмо, после чего был уведен прочь, но перед тем она, повернувшись ко мне, смерила меня взглядом, и лицо ее, подобно лицу «юной старухи», что привела меня к ней, разумеется, отпечаталось в моей памяти навсегда.

Упоминаю я обо всем этом, так как, едва уложил Иоленту на черепицу возле огня, мне показалось, будто женщины, жмущиеся к костерку, и есть те самые ведьмы. Конечно же, быть этого никак не могло: старуха, которой я относил письмо, скорее всего, давным-давно умерла, а женщина помоложе если и дожила до того дня, должна была измениться до неузнаваемости, как и я сам. Однако обращенные ко мне лица я помнил, помнил прекрасно. Быть может, ведьм на весь мир всего две, и, умирая, обе они вновь и вновь возрождаются к жизни?