Книга Тень и Коготь, страница 96 – Джин Родман Вулф

— Нет, Мари. Он видит то, чего не видишь ты.

— Что это значит? И почему ты так долго смотришь в окно?

Человек, стоявший у окна, медленно повернулся лицом к нам. Какое-то мгновение он смотрел на нас с Агией, затем отвел взгляд. Выражение его лица было точно таким же, как у наших клиентов, когда мастер Гюрло показывал им инструменты, при помощи коих собирался подвергнуть их анакризису.

— Робер! Ради бога, объясни, что с тобой?

— Исангома прав – пришел токолоше. Только не за ним, а за нами. Смерть и Дева… Ты слышала о них, Мари?

Женщина покачала головой, встала и откинула крышку небольшого сундучка.

— Ну да, конечно. Есть такая картина. Вернее, популярный сюжет, которым пользовались многие живописцы. Знаешь, Исангома, вряд ли твой Гордый Бог наделен особой властью над этими токолоше. Они явились прямо из Парижа, где я когда-то учился, дабы наказать меня за то, что я променял искусство вот на это…

— У тебя лихорадка, Робер. Это очевидно. Сейчас напоим тебя чем-нибудь, тебе скоро станет легче…

Человек по имени Робер снова взглянул на нас – так, словно не хотел делать этого, но не мог с собой совладать.

— Мари, если я и болен, болезнь овеществляет мой бред. Не забывай, Исангома ведь тоже видит их. Разве ты не чувствовала, как пошатнулась хижина, когда ты читала ему вслух? Я думаю, это они поднимались на веранду.

— Я только что наливала в стакан воду, чтобы ты выпил хинин, и никаких колебаний не заметила.

— Кто они такие, Исангома? Ну да, токолоше, но – кто такие токолоше?

— Злые духи, Наставник. Когда мужчине приходит в голову дурная мысль или женщина творит недоброе, на свет появляется еще один токолоше. Он всегда стоит позади. Человек думает: «Никто ничего не узнает, все умерли», – но токолоше живет, пока не умрет весь мир. Каждый, видя его, узнает, что натворил этот человек.

— Какой ужас, – сказала женщина.

Руки ее мужа крепко сжали жердочки подоконника.

— Разве ты не поняла, что они – лишь результат наших поступков? Они – духи будущего, которых творим мы сами.

— Они – просто-напросто языческая белиберда! Прислушайся, Робер. У тебя такое острое зрение – неужели ты не можешь прислушаться хоть на миг?

— Я слушаю. Что ты хочешь сказать?

— Ничего. Я только хочу, чтобы ты прислушался. Что ты слышишь?

В хижине стало тихо. Я тоже напряг слух. Снаружи верещали обезьяны, как прежде, кричал попугай, но вскоре, пробившись сквозь голоса джунглей, до меня донесся слабый гул, словно где-то высоко над нами кружило насекомое размерами с целую лодку.

— Что это? – спросил мужчина.

— Почтовый аэроплан! Если повезет, ты вскоре увидишь его.

Мужчина высунулся в окно и поднял голову к небу. Мне стало любопытно, на что он смотрит, и я, подойдя к другому окну, слева от него, тоже выглянул наружу. Из-за густых ветвей ничего невозможно было разглядеть, однако взгляд мужчины был устремлен прямо вверх, и я, взглянув туда, обнаружил клочок чистого неба.

Гул сделался громче, и вскоре в высоте показался самый странный флайер, какой мне когда-либо доводилось видеть. Летел он на серебристых неподвижных крыльях, как будто народ, построивший его, еще не сообразил, что раз уж крылья не машут, подобно птичьим, проще всего сделать так, чтобы подъемная сила создавалась всем корпусом, как у воздушного змея. На обоих крыльях и на носу этого флайера имелись округлые продолговатые выпуклости, словно бы толкавшие впереди себя круги мерцающего света.