Онлайн книга «Эпифания Длинного Солнца»
|
— Освобождаю тебя от обета, – сказал ей Кетцаль. – Отныне ты, Молибден, снова мирянка. — Будто в сказке, а, красотуля?! – придвинувшись к Гиацинт, заорал Меченос. Сам он, похоже, искренне полагал собственный тон доверительным, задушевным. – Должно быть, тут ей и конец! Все вокруг женятся! Нужно еще кольцо! XII «Чистик – это я» «Не время, однако ж, бодрствовать», – подумал Шелк. Или, что много вернее, не время спать. С осторожностью (не разбудить бы Гиацинт) перевернувшись на спину, он заложил руки за голову. Сколько раз грезил он наяву о такой ночи и всякий раз гнал грезы прочь, твердя себе, что в действительности подобное для него невозможно! Теперь же… Нет, спать сейчас, определенно, не время. Как можно тише соскользнув с кровати, он направился в ванную, вымыться и облегчиться. Плачущая перед сном Гиацинт плакала и той ночью, и сам Шелк плакал тоже – от наслаждения, от боли, от наслаждения болью. Когда же их слезы иссякли, а головы улеглись на одну подушку, она призналась, что прежде ни один из мужчин не плакал с ней вместе. Двумя этажами ниже преклоняли колени их отражения в пруду с рыбками у ног Фельксиопы, незримые, но существующие. Там она продолжит плакать о нем даже по завершении срока их жизней… С этими мыслями Шелк погрузился в наполняющуюся ванну, теплую, едва ли менее романтичную, а встав из воды, обнаружил, что «Горностай» позаботился абсолютно обо всем. Не только о мыле, воде, полотенцах, о всевозможных духах, о множестве сортов ароматической пудры, но и о паре плотных, пушистых купальных халатов – о светлом, по всей вероятности, кремовом либо бледно-желтом, и о другом, подлинней, потемней, быть может, оказавшемся бы синим, осмелься Шелк, хлопнув в ладоши, пробудить к жизни тусклые искорки, кругами ползавшие друг за дружкой по потолку. Вытершись насухо, он облачился в халат подлиннее, затянул узлом пояс, вернулся в спальню, с безграничной нежностью укрыл безупречное нагое тело Гиацинт… и тут же, стоя (вернее, паря) в воздухе за окном, увидел себя самого – темный силуэт со встрепанной шевелюрой, легонько набрасывающий простыню с одеялом на длинные, плавно округлые ноги и пышные бедра спящей жены… — и Бивня с Крапивой, прижавшихся друг к другу на узенькой затхлой постели в одной из нетопленых, выстуженных насквозь комнаток Дворца Кальда… — и патеру Щуку, перерезающего горло пестрому кролику, купленному им самим… — и ребенка в лохмотьях, тихонько плачущего на соломенном тюфячке… — и слепца, превратившегося в незрячего бога, но так и оставшегося человеком, слепцом, да еще с изрядно ушибленной головой… — и человека едва ли выше, крепче ребенка, лежащего голышом на голой земле; выпирающие ребра и осунувшееся лицо сплошь в синяках, руки скованы цепью, захлестнутой вкруг опоры шатра… — и безумца, во весь голос вопящего среди могил о грядущей гибели солнца… — и Фиалку Сийюф этажом ниже… — и Чистика, спящего на спине перед дымящимся неочищенным алтарем Великого Мантейона. — Чистик? Чистик! Чистик сел, заморгал, протирая глаза. Рядом, умостив голову на мускулистые руки, поддернув до колен юбки, спала Синель. У подножия Священного Окна спал смертным сном сержант Песок, а возле Песка – патеры Тушкан, Наковальня и Устрица. Наковальня, далеко запрокинув назад голову, звучно храпел. |