Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 4 – Джин Родман Вулф

Последнему его слову вторил раскат грома, сотрясший Дворец Пролокутора до основания. Все светочи в комнате вспыхнули в полную силу, оконные стекла задребезжали под натиском ливня и града.

Патера Ремора, коадъютор Капитула, серьезно, без тени улыбки кивнул.

— В самом деле, Твое Высокомудрие, в самом деле. Внимания и обстоятельности тебе… э-э… не занимать.

Однако возможности промаха это вовсе не исключает…

— Но я старею, патера, а годы не щадят даже самых обстоятельных из людей.

На длинном костлявом лице коадъютора отразилась немалая скорбь.

— Увы, Твое Высокомудрие, – вновь кивнув, вздохнул он. – Увы, не щадят.

— Как и многое прочее, патера. Как и многое прочее. Наш город… да что там – сам круговорот стареет на глазах. Юные, мы замечаем лишь то, что молодо, подобно нам самим. Свежую травку на древних могилах. Молодую листву на старых деревьях.

Вновь приподняв подбородок, Кетцаль еще раз смерил выпуклое отражение собственного лица пристальным взглядом из-под тяжелых, набрякших век.

— Такова уж она, золотая пора красоты и… э-э… элегической поэзии, Твое Высокомудрие, – поддакнул Ремора, вертя в руках изысканный, тонкой работы сандвич.

— Ну а видя приметы зрелого возраста в себе самих, мы замечаем их и в круговороте. Много ли хемов, видевших человека, видевшего человека, помнящего день сотворения круговорота Пасом, отыщется в наши дни? Считаные единицы!

Слегка ошеломленный стремительным экскурсом в столь давнее прошлое, Ремора снова кивнул.

— Воистину, Твое Высокомудрие, воистину считаные единицы, – подтвердил он, украдкой вытирая пальцы, испачканные вареньем.

— С годами все чаще обращаешь внимание на повторы, все яснее осознаешь цикличность природы мифа. Получение посоха открыло передо мною возможность ознакомиться с множеством древних документов, и я прочел каждый со всем вниманием. Завел обыкновение посвящать сему по три иераксицы ежемесячно. Только сему, не считая неизбежного отправления погребальных обрядов. Строго-настрого наказал протонотарию не назначать аудиенций на эти дни. Рекомендую подобную практику и тебе, патера.

Новый раскат грома сотряс комнату от пола до потолка; за окном огненноглавым драконом сверкнула молния.

— Пожалуй, я… мм… восстановлю этот разумный обычай немедля, Твое Высокомудрие.

— Немедля, говоришь?

Приняв решение при первом же удобном случае припудрить подбородок, Кетцаль оторвал взгляд от серебряного чайника.

— Ну что ж, если хочешь, ступай к юному Наковальне, распорядись. Распорядись сию же минуту, патера. Сию же минуту.

— Боюсь, это… э-э… неосуществимо, Твое Высокомудрие. Патера Наковальня отослан мною с… мм… неким поручением еще в мольпицу и до сих пор… мм… не вернулся.

— Понимаю. Понимаю.

Дрожащей рукой подняв чашку, Кетцаль коснулся губами золоченого ободка и опустил ее, но не так низко, чтоб выставить на обозрение подбородок.

— Мне нужен говяжий бульон, патера. Вот это нисколько не прибавляет сил. Нужен крепкий говяжий бульон. Будь добр, позаботься.

Давным-давно привыкший к этой просьбе, коадъютор Кетцаля поднялся на ноги.

— Приготовлю своими руками, Твое Высокомудрие. Займет это… э-э… всего… мм… глазом моргнуть не успеешь. Вскипятить воду… мм… залить крутым кипятком… Твое Высокомудрие может вполне на меня положиться.