Книга Корпус тайных наук, страница 29 – Саша Мирович

— Был бы рад узнать чуть больше о столь неподатливой стихии, как земля, – произнес Лорингофен, неловко, кривовато улыбнувшись.

— А от вас бы лекцию! Лекцию извольте нам, Елецкий! – мгновенно присоединился к ним Полев, через стол подаваясь поближе. – О юстициарах и силе юстициарской. Хочется узнать побольше до начала уроков, а то я ведь все на этот счет проспал в первые три года.

Александр растерялся. Что это им вдруг в голову взбрело? Какая-то глупая шутка замышляется, и он теперь поплатится за то, что привлек их внимание? Нет, вряд ли бы Озерцев к такому присоединился. Что тогда?

— Учиться в дружеской компании – учиться лучше и вернее выучиться, – негромко произнес рядом с ним Митя, цитируя Устав Корпуса и ни к кому отдельно не обращаясь.

«В дружеской компании». Полев со своим отрядом и он, Александр Елецкий. Да ему же это идет, как кисея суворовскому солдату! Впрочем, наверное, не стоит отказывать, когда люди так искренне к тебе тянутся. Верно?

— Буду счастлив, господа, – суховато откликнулся Александр, выпрямляясь сильнее обычного. – Отвечу на любые вопросы и сам с радостью приму помощь. А сейчас прошу простить, – он поднялся из-за стола. – Нужно почитать кое-что к завтрашнему дню. Если понадоблюсь, меня можно найти в библиотеке.

Уходил он, чувствуя спиной веселые, полунасмешливые взгляды. Было по-прежнему неловко и самую чуточку приятно от такого внимания, не оставляло чувство, что сегодня странным образом признали его заслуги. Понять бы только, какие именно и почему от этого так тепло на душе.

Ночь выдалась плохая – тревожная, непроглядно темная. Казалось, одним духом отступило бабье лето и накатил октябрь, такой, как бывает только в Петербурге да здесь, вблизи холодной столицы.

Еще вечером небо затянуло тяжелыми тучами, а ближе к полуночи поднялся ветер, застонал, завыл где-то в слуховых окошках чердака, принялся срывать листья с деревьев, застучал ветвями старой осины в окна спальни. Сплошной стеной хлынул дождь, холодный, нескончаемый, залил окно, забарабанил по подоконнику снаружи. Тянуло за душу, окатывало тоской, хотелось накрыть голову подушкой, лишь бы не слушать ненастье.

Алексис не спал. Нещадно жег свечу, которых не так уж много выделяли студентам на месяц, и расхаживал туда-сюда, будто маятник, снова и снова меряя шагами крошечную комнату.

«Дождь шумит, ветер шумит, – мысленно повторял он в такт шагам. – Дождь шумит. Ветер шумит».

Сон не шел, не шли и стихотворные строки, ради которых и догорела уже до половины несчастная свеча. Не давала покоя мысль о сонете другу (почти как у Шекспира: «сонеты чернокудрому другу» – чем плохо?) или, может быть, эпиграмме, только доброй, а то и оде, если налетит латинское настроение и захочется почувствовать себя Катуллом.

Это ведь может помочь, должно помочь.

А помощь Феде нужна как никогда, ведь сколько ни шути и ни храбрись, только слепому не видно, что его магия вытворяет. И это странно, это тревожно. Раньше ведь так не было, эти странности начались совсем недавно, всего за год до высшей ступени. И поначалу не казались такими уж страшными. И спросить не у кого так, чтобы не вызвать подозрений. Даже Жанно держится отстраненно, едва разговор заходит об этом: будто уповает то ли на случай, то ли на Бога. Но так ведь нельзя! Чем это обернется? Федя и его магия – кто из них кем владеет, сколько они еще выдержат вдвоем и когда профессора поймут, насколько все идет не так? И что произойдет, когда заметят?