Книга Корпус тайных наук, страница 86 – Саша Мирович

Сияющие в полумраке глаза Полева вспыхнули ярче. Кажется, он с каждым встретился взглядом, прежде чем заговорить. Потом выступил вперед, поднял стакан повыше и начал:

— За дружбу, начавшуюся этим вечером, но родившуюся еще раньше – в минуты, когда все мы, по очереди и вместе, увидели друг друга в деле. – Он улыбнулся Витольду и Александру. – За честь, которой был и будет верен впредь каждый, кто сейчас разделит этот чай. – Полев скользнул взглядом по Лорингофену и Вислоцкому. – За радость, которая полна, только когда ее делишь с другом. – Полев мельком глянул на Митю. – За верность, которая, рожденная из доброты, особенно крепка. – Быстрая улыбка досталась Озерцеву и Рощину. – И за веселье, пусть оно не оставляет нас, где бы мы ни были, чем бы ни жили и куда бы нас ни забросила судьба! Виват, господа чародеи!

Под нестройное, слишком громкое для лазарета «виват!» Александр глотал чай, задыхался от жара, которым обжигали его пролетающие мимо создания, улыбался всем своим новым друзьям вместе и каждому по очереди и плавился, плавился, плавился – совсем как тот сахар в чае. Чай был вкусным, а сладости – еще вкуснее, но дело было, конечно, не в них. Значение имел только их сегодняшний день, разделенный на всех. Только возможность говорить – и слышать друг друга. Только непривычное чувство не-одиночества, вкус которого понравился Александру значительно больше эклеров.

Александру не хотелось себе в этом признаваться – и уж точно не хотелось делиться мыслями с остальными – но втайне он был уверен, что праздник им с рук не сойдет.

Доктор обнаружит в лазарете липкие следы от чашек или драконы все-таки что-нибудь прожгут. Кто-нибудь не в меру любопытный окажется под дверью, подслушает и донесет воспитателям. Кто-то из преподавателей поранится или обожжется в лаборатории и в самый неподходящий момент заявится просить помощи у Отто Францевича. В общем, что-то такое обязано было случиться, не может же все просто пройти хорошо, верно?

Как ни странно, он ошибся. Драконы и птицы танцевали над чашками всю ночь, а потом покорно улетели в карман Жанно. Не последовало никаких кар, порицаний или даже снисходительных разговоров с директором. Для Александра единственной платой за бессонную ночь с дюжиной песен и бесконечными разговорами стала головная боль наутро. Столкнувшись возле аудитории с Вислоцким и Лорингофеном, он обнаружил, что друзья страдают не меньше. Это было утешительно, пусть и слегка.

Головной боли в то утро ему внезапно добавил и господин Соболевский: стрелой ворвавшись на чужой урок, он сообщил, что через два дня начинается полноценное знакомство с магической юстицией, и пообещал визит в самый закрытый кабинет Корпуса. Там, по его словам, творилась «самая тонкая магия, с которой может соприкоснуться только чародей». Попросив всех быть «во всеоружии и воодушевлении» и хлопнув в ладоши на прощание, он умчался так же стремительно, как и появился. Александр остался осмысливать услышанное, нервничать, удастся ли себя проявить, и тереть подрагивающими пальцами гудящие виски.

К обеду Озерцев исцелил всех страждущих, даже Витольда, который оказался к ночным чаепитиям особенно неустойчив и выглядел теперь даже не бледным, а землисто-серым. После лечения Тоси он, однако, ожил, обрел свой обычный отстраненный вид и вернулся к делам как ни в чем не бывало. Понаблюдав своими глазами за чудесами, на которые способен их целитель, Александр решился задать ему несколько вопросов, давно не дававших покоя.