Книга Змеиное море, страница 139 – Марта Уэллс

— Ради первого раксура, который тебя попросил, – поправила Елея. Слова Луна не убедили ее. – Когда мы были в колонии, ты сказал мне, что нужно делать. Теперь моя очередь сказать: этот одиночка – не такой, как ты. И ты ошибаешься, думая о нем так. – Она отстранилась. – Он ведь даже имя сменил. Никто не назвал бы ребенка Расколом.

Утес сказал то же самое о Скорби – воительнице, которую Лун считал своей матерью. Но ее можно было понять – она взяла себе имя Скорбь из-за того, что ее двор был уничтожен и она осталась одна с четырьмя маленькими арборами и птенцом-консортом, о которых ей пришлось заботиться. Но воин, покинувший свой двор и назвавший себя Расколом…

— Я знаю. Я знаю, что не могу ему доверять.

Елея продолжала внимательно смотреть на него.

— А нам ты доверяешь?

Лун не мог ей ответить. Возможно, он им не доверял. Возможно, он лишь притворялся, что они – его семья, играл роль, но в глубине души не верил в это. «Это бы многое объяснило, – сказал он сам себе. – Например, почему ты продолжаешь вести себя как идиот».

Елея с сожалением покачала головой.

— Иногда кажется, что нет. Неужели ты думал, что мы бы позволили той крикливой королеве-малолетке из Изумрудных Сумерек тронуть тебя?

Ему тогда даже и в голову не пришло, что они бы его защитили. От Скверна, или хищника, или другого общего врага – да, но не от королевы раксура, пусть даже и из чужого двора. От осознания этого Луну стало неловко.

Его молчание сказало Елее все, что ей нужно было знать. Она вздохнула, сочувственно сжала его колено, затем поднялась на ноги и ушла.

Звон разминулся с ней в дверях, и Лун сгорбил плечи, чувствуя, что его не оставят в покое.

— Только не говори, что она права. Я и так это знаю.

— Я собирался сказать вовсе не это. – Звон сел, неловко устроившись на побитых плитах. – Но она права.

Лун потер лоб – от напряжения и длинной ночи, проведенной под землей, у него заболела голова.

— А что ты собирался сказать?

— Ничего. Я просто… не хочу тревожить Цветику. Особенно сейчас, когда она пытается поговорить с Утесом.

Лун подавил в себе всплеск угрызений совести при упоминании Утеса.

— Чем ты не хочешь ее тревожить?

Звон вздохнул.

— Меня все время преследуют какие-то… странные ощущения.

— Это какие?

Звон неопределенно махнул рукой.

— Я будто бы чувствую, как движется вода, а еще… холод, и тяжесть, и камни. Я дергаюсь, мне кажется, будто я вижу проблески чего-то, но они исчезают прежде, чем я успеваю на них посмотреть. Эти ощущения приходят и уходят наплывами – и это хорошо, потому что иначе я бы уже из ума выжил.

Это точно звучало странно.

— Когда это началось?

— Незадолго до рассвета, когда мы приземлились на этом существе. – Звон пожал плечами; ему явно было не по себе при мысли о том, что он, возможно, каким-то образом ощущает то же, что и левиафан. – Знаю. Если это совпадение, то очень необычное.

— Это похоже на то, что видят наставники? Я хочу сказать, может быть, ты… – Зная, как плохо Звон воспринял свое невольное превращение в воина, Лун запнулся. Ему не хотелось наводить Звона на мысль, что, возможно, к нему возвращаются его старые способности. Если это было не так и Звон все просто надумал… надежда могла причинить ему боль.

Но Звон помотал головой.

— Нет, не похоже. Прорицания совсем не такие. Это что-то другое.